Поиск по этому блогу

четверг, 14 июня 2018 г.

Наука и Здравомыслие ИЗБРАННЫЕ МАТЕРИАЛЫ / 3. О СТРУКТУРЕ


3. О СТРУКТУРЕ

Любой человек изучающий науку, или историю науки,  легко заметит две очень важные тенденции в работе тех, кто в этой области многого добился. Первая тенденция - как можно больше основывать науку на экспериментах; вторая - стремиться к большей строгости в языке. Первая ведёт к изобретению более эффективных инструментов и учит экспериментаторов; вторая - к введению более подходящих языковых форм, улучшенных форм вербального представления теорий для лучшей связности в описаниях экспериментальных фактов.

Эти тенденции важны в равной степени; ряд отдельных фактов составляет науку в той же мере, в которой куча кирпичей составляет дом. Отдельные факты нужно привести к порядку и взаимным структурным отношениям в форме некоторой теории. И только тогда у нас будет наука - какая-то отправная точка для анализа, рассуждений, критики и совершенствования. Прежде чем что-либо критиковать и совершенствовать нужно это представить, чтобы исследователь, обнаруживший какой-то факт или сформулировавший некую научную теорию, не тратил время впустую. Даже его ошибки могут быть полезны, потому что они могут способствовать исследованиям и совершенствованию другими учёными.

Учёные давно заметили, что общий, повседневный язык науке почти никогда не подходит. Этот язык даёт нам форму представления очень старой структуры, в которой невозможно представить полное, связное описание самих себя и мира вокруг нас. Каждой науке необходимо вырабатывать свою особую терминологию, адаптированную к своим целям. Вопрос подходящего языка очень важен. Мы склонны сильно недооценивать, каким существенным препятствием может быть язык устаревшей структуры. Такой язык не только не помогает, но и не даёт проводить адекватный анализ, из-за семантических привычек и воплощённых в нём структурных последствий. Устаревший язык скован примитивными структурными последствиями, или, как мы это называем, метафизикой, которая происходит от примитивных семантических реакций.

Вышеизложенное объясняет, почему популяризация науки такая сложная, и, пожалуй, даже семантически опасная проблема. Мы пытаемся перевести продуктивный и адекватный язык, структура которого схожа со структурой экспериментальных фактов, в язык другой структуры, чуждой миру вокруг и внутри нас. Не смотря на то что популяризация науки, скорее всего, останется невыполнимой задачей, желательно чтобы результаты науки были доступны простым людям, если можно найти средства, которые не предполагают обманчивых описаний. По-видимому, имеются такие методы, в которых учитывается семантика и структура.

Термин 'структура' часто употребляется в современной научной литературе, но насколько мне известно, только Бертран Рассел и Людвиг Витгенштейн уделили должное внимание этой проблеме; и многое ещё предстоит сделать. Эти авторы анализировали и рассуждали о структуре утверждений, но похожими понятиями можно говорить обобщённо о языках, рассматривая их как целое. Чтобы рассмотреть структуру одного языка определённой структуры, нам необходим язык другой структуры, в которой структуру первого можно проанализировать. Эта процедура - если её действительно провести - видится чем-то новым, хотя Рассел её предвидел. Если мы выработаем [не-А]-систему, основанную на 'отношениях', 'порядке', 'структуре'., мы сможем плодотворно обсуждать [А]-систему, в которой не допускаются асимметричные отношения, в связи с чем её не получится проанализировать [А]-средствами.

Слову 'структура' в словарях обычно даётся примерно следующее определение: "способ, которым здание, организм или другое завершённое целое построено, несущий каркас или все основные части чего-либо (структура дома, механизма, животного, органа, стиха, предложения; предложение неупорядоченной структуры означает, что его структура необычна; украшения должны подчёркивать а не скрывать структуру)". Последствия термина 'структура' ясны даже в его повседневном смысле. Чтобы была структура, должен быть комплекс упорядоченных и взаимосвязанных частей.

Одна из основных функций 'умственных' процессов - это различение. Мы различаем объекты по определённым характеристикам, которые обычно выражаются прилагательными. Если, по абстракции высокого порядка, мы рассмотрим индивидуальные объекты не в некой идеальной выдуманной 'изоляции', а так, как они выглядят эмпирически - как члены некоторой совокупности или ряда объектов, мы обнаружим характеристики, относящиеся к совокупности, а не к 'изолированному' объекту. Такие характеристики, происходящие из факта, что объект относится к совокупности, мы называем 'отношениями'.

В таких совокупностях у нас есть возможность упорядочивать объекты и таким образом, например, мы можем обнаружить отношение, в котором один объект идёт 'перед' или 'после' другого, или что А приходится отцом Б. Имеется множество способов, которыми можно упорядочить совокупность, и множество отношений, которые можно обнаружить. Важно заметить, что 'порядок' и 'отношения', в основном, эмпирически присутствуют, и что поэтому, этим языком можно представлять факты, как они нам известны. Структура действительного мира такова, что полностью изолировать объект невозможно. Субъектно-предикатный А-язык, со своей склонностью обращаться с объектами, будто они изолированы и не уделять места отношениям (невозможным в полной 'изоляции'), очевидно обладает структурой не схожей со структурой мира, в котором мы имеем дело только с совокупностями, члены которых находятся в отношениях.

Очевидно, что в таких эмпирических условиях, только язык, разработанный в анализе совокупностей, и, следовательно, язык отношений, порядка., имел бы схожей структурой с миром вокруг нас. От одного только использования субъектно-предикатной формы языка происходит множество нашей ошибочной, антисоциальной и индивидуалистичной метафизики и семантических реакций, которые мы здесь анализировать не будем; стоит только упомянуть, что структурные последствия следуют из структуры используемого языка.

Если мы последуем с этим анализом дальше, мы можем обнаружить отношения между отношениями, то есть, например, схожесть отношений. Мы следуем определениям Рассела. Два отношения считаются схожими, если имеется однозначное соответствие между терминами их областей, то есть, когда два термина связаны отношениями P, их корреляты связаны отношениями Q, и наоборот. Например, две серии схожи, когда их термины можно связать без изменения порядка, точная карта схожа с территорией, которую она представляет, книга написана фонетическими знаками, схожа со звуками при чтении,.

Когда два отношения схожи, мы говорим, что они имеют схожую структуру, которая определяется как класс всех отношений, схожих с данными отношениями.

Нам ясно, что термины ряд, совокупность, класс, порядок, отношения, структура взаимосвязаны, и каждый предполагает остальные. Если мы решим смело посмотреть в лицо реальности, нам необходимо принять четырёхмерный язык Эйнштейна-Минковского, потому что пространство и время нельзя разделить эмпирически, поэтому нам нужно использовать язык схожей структуры и рассматривать мира как серии взаимосвязанных упорядоченных событий, к которым - как мы объяснили выше - мы должны приписать структуру. Теория Эйнштейна, в отличие от теории Ньютона, даёт нам язык схожий структурно с эмпирическими фактами, как это демонстрирует наука на 1933 год и общий опыт.

Для наших целей вышеприведённых определений недостаточно. Нам стоит привести пример, чтобы показать в какую сторону можно было бы изменить формулировки.
Давайте рассмотрим определённую территорию, на которой города идут с запада на восток в следующем порядке: Париж, Дрезден, Варшава. Если мы составим карту этой территории и поместим на ней Париж между Дрезденом и Варшавой, мы получим:

Реальная территория
Париж---------Дрезден--------Варшава
Карта
Дрезден---------Париж--------Варшава

Нам стоит сказать, что карта была неверна или неправильна, или, что структура карты отличается от структуры территории. Если, грубо говоря, мы попробуем ориентироваться в путешествии по такой карте, мы сочтём её дезориентирующей. Она поведёт нас по ложному пути, в ходе чего мы растратим усилия попусту. В некоторых случаях, карта с неверной структурой может привести к страданиям и катастрофам, как например, в войне, или случае, когда врачу нужно ехать по срочному вызову.

Стоит отметить две важные характеристики карты. Карта не является территорией, которую она представляет, но если она верна, она обладает схожей с территорией структурой, за счёт чего она может оказаться полезной. Если бы карта могла быть верной в совершенстве, то она бы включала, в уменьшенном масштабе, карту карты, карту карты карты, и так далее, без конца; это впервые заметил Джосайа Ройс.

Если мы подумаем над нашими языками, мы обнаружим, что в лучшем случае их стоит рассматривать только как карты. Слово – это не объект, который оно представляет; и языки также проявляют эту специфическую само-рефлексивность в том, что мы можем анализировать языки языковыми средствами. Эта само-рефлексивность языков представляет серьёзные структурные сложности, которые можно решить лишь теорией многопорядковост, которую мы рассматриваем в части VII. Пренебрежение этими сложностями – трагически катастрофично в повседневной жизни и науке.

Я уже упоминал, что известные определения структуры недостаточно удовлетворительны. Термины 'отношение', 'порядок', 'структура' предполагают взаимосвязанность. На данный момент мы рассматриваем порядок как некоторый вид отношения. С помощью новых четырёхмерных понятий, взятых из математики и физики, появляется возможность обращаться с отношениями и структурой как с формой многомерного порядка. Теоретически, пожалуй, такое изменение не особо важно, но с практической, прикладной, образовательной и семантической точки зрения, её важность стоит считать существенной. Порядок видится неврологически проще и фундаментальнее отношения. Это эмпирическая характеристика, которую мы распознаём напрямую нашими нижними нервными центрами ('чувствами'), и с которой мы можем иметь дело с высокой точностью нашими верхними нервными центрами ('мышлением'). Этот термин, по-видимому, наиболее чётко сочетается с понятием организм-как-целое, и применим к деятельности как нижних, так и верхних нервных центров, поэтому структурно он должен быть одним из основных.

Остальная часть этого тома посвящена демонстрации того, что общепринятая [А]-система и язык, унаследованный от наших примитивных предков, полностью структурно отличается от хорошо известной структуры мира 1933 года, включая нас самих и наши нервные системы. Такой устаревший язык карт неизбежно будет приводить к семантическим катастрофам, потому что он навязывает и отражает свою неестественную структуру на структуру наших институтов и доктрин. Очевидно, в таких языковых условиях наука о человеке была невозможна; из-за структурных отличий от нашей нервной системы такой язык также дезорганизует её функционирование и сбивает нас с пути к здравомыслию.

Нам станет ясно, что исследования структуры языка и адаптация этой структуры к структуре мира и нас самих, в соответствии с наукой в определённое время, приведёт к новым языкам, доктринам, институтам., и, в конечном счёте, может привести к новой, более здравомыслящей цивилизации, с новыми с.р, которую можно будет назвать научной эрой.

Введение некоторых новых, и отказ от некоторых старых терминов позволяет прогнозировать желаемые структурные изменения, и подстраивает структуру языка-карты к известной структуре мира, нас самих и нервной системы, и таким образом способствует появлению новых с.р и теории здравомыслия.

Так как слова не являются объектами, которые они представляют, структура и только структура, становится единственным звеном, которое соединяет вербальные процессы с эмпирическими данными. Для того чтобы достичь адаптации, здравомыслия и условий которые из них следуют, мы должны сначала изучать структурные характеристики этого мира, и только затем, разрабатывать языки схожей структуры, вместо того чтобы привычно приписывать примитивную структуру нашего языка миру. Все наши доктрины, институты., зависят от словесных обсуждений. Если эти обсуждения проходят на языке неадекватной и неестественной структуры, наши доктрины и институты отразят эту языковую структуру и сами станут неестественными, и неизбежно приведут к катастрофам.

Понятие о том, что языки, как таковые, обладают той или иной структурой, можно считать новым и, пожалуй, неожиданным. Более того, каждый язык, обладающий структурой, по самой природе языка, отражает в собственной структуре структуру мира, предполагаемую теми, кто язык развивал. То есть, мы неосознанно высматриваем в мире структуру языка, которым пользуемся. Догадки и приписывание желаемой, основанной на примитивных предположениях структуры миру, это то, чем занимаются в 'философии' и 'метафизике'. Эмпирическое изыскание структуры-мира и построение новых языков (теорий) с неотъемлемо схожей структурой, это, напротив, то, чем занимаются в науке. Любой, кто задумается об этих структурных особенностях языка, не сможет упустить то, что научный метод использует единственный корректный языковой метод. Он вырабатывается в естественном порядке, в отличие от всякой метафизики, в которой применяется обратный, и, в корне, патологический порядок.

С теорий Эйнштейна и новой квантовой механикой становится всё яснее, что любое содержимое 'знания' обладает структурным характером; в настоящей теории предпринимается попытка сформулировать этот факт в обобщённой форме. Если мы построим [не-А]-систему с помощью терминов и методов, которые исключаются в [А]-системе, отучимся от некоторых примитивных привычек 'мышления' и с.р, таких как спутывание порядков абстрагирования, обратим уже обращённый порядок, и таким образом введём естественный порядок в наш анализ, мы обнаружим, что всё человеческое 'знание' проявляет структуру, схожую с научными знаниями, и понимается, как 'знание' структуры.Однако, для того чтобы прийти к таким результатам, нам нужно полностью отойти от старых систем и навсегда прекратить пользоваться отождествляющим 'есть'.

Системы, основанные на 'отношениях', 'порядке', 'структуре'., жизненно важны, потому что такими терминами можно оперировать точно и 'логично', так как два отношения схожей структуры обладают общими логическими характеристиками. Становиться очевидно, что из-за того, что мы не могли пользоваться такими терминами в [А]-системе, повышенная рациональность и адаптируемость были невозможны. Виной тому не человеческий 'разум' и его 'предельность', а примитивный язык с чуждой этому миру структурой и вытекающими институтами и доктринами.

Применение термина 'структура' не представляет каких-то особых сложностей, покуда понято его происхождение и значения. Основная сложность заключается в преодолении старых [А]-привычек речи, которые препятствуют применению структуры, ведь в полном субъектно-предикатном мировоззрении ей нет места.

Давайте повторим два ключевых отрицательных положения, устойчиво установленных любым человеческим опытом: (1) Слова не являются вещами, о которых мы говорим; и (2) Такая вещь как объект в абсолютной изоляции не существует.

Два этих важных 'отрицательных' утверждения не получится отрицать. Если кто-то хочет попробовать, бремя доказательства будет лежать на них. Им придётся установить, что собственно утверждается, а это, очевидно, невозможно. Мы видим, что можно безопасно начать с таких твёрдых отрицательных положений, перевести их в положительный язык, и начать строить [не-А]-систему.

Если слова не являются вещами, или карты не являются реальной территорией, то, очевидно, единственная возможная связь между объективным миром и языковым миром находится в структуре, и только структуре. Единственная польза от карты или языка зависит от схожести в структуре между эмпирическим миром и картами-языками. Если структура не схожа, путешественник или носитель языка вынужден блуждать, что в серьёзных жизненных проблемах, всегда приносит вред,. Если структуры схожи, тогда эмпирический мир становится 'рациональным' для потенциально рационального существа, и это означает, что вербальные или прогнозируемые картой характеристики, вытекающие из языковых карт-структур, применимы к эмпирическому миру.

В структуре кроется тайна рациональности, адаптации и то, что всё содержимое знаний - исключительно структурно. Если мы хотим быть рациональными и вообще хоть что-то понимать, мы должны искать структуру, отношения и, в конечном счёте, многомерный порядок, что, в широком смысле, было невозможно в [А]-системе; и мы вернёмся к этому позднее.

С такими важными положительными результатами, к которым мы пришли начав с неотрицаемых отрицательных положений, возникает интерес проверить, всегда ли возможны такие результаты, и есть ли какие-либо ограничения. Ответы на эти вопросы нам даём второе отрицательное положение - такая вещь как объект в абсолютной изоляции не существует. Если абсолютно обособленных объектов не существует, то у нас имеется по меньшей мере два объекта, и мы всегда сможем найти некое отношение между ними, в зависимости от нашего интереса, находчивости, и так далее. Очевидно, когда человек говорит вообще о чём-либо, всегда предполагается по крайней мере два объекта; в частности, объект, о котором идёт речь и сам говорящий, и таким образом, всегда имеется отношение между ними. Даже в бреду и галлюцинациях ситуация не меняется, потому что наши непосредственные ощущения не-произносимы, и не являются словами.

Не стоит недооценивать семантическую важность вышеописанного. Если мы имеем дело с организмами с присущей им деятельностью - такой как питание, дыхание., - и если мы попытаемся создать для них условия, в которых эта деятельность будет почти или совсем невозможна, эти навязанные условия приведут к вырождению и смерти.

Похожим образом дела обстоят с 'рациональностью'. Если мы нашли по крайней мере потенциально рациональные организмы, нам не стоит навязывать им условия, которые бы ограничивали или препятствовали реализации такой важной присущей им функции. Настоящий анализ показывает, что от вездесущего аристотелианизма в повседневной жизни, асимметричные отношения, а с ними структура и порядок, были невозможны, и мы не могли передать потенциально 'рациональному' существу средства реализации рациональности из-за языковых препятствий. В результате появилась получеловеческая так называемая 'цивилизация', в основу которой легло уподобление животным в наших нервных процессах, при котором неотъемлемы задержки и регресс в развитии и прочие нарушения.

В таких условиях - которые можно считать сформированными, потому что это исследование основано на неотрицаемых отрицательных положениях - нет другого пути, кроме как довести анализ до конца и построить [не-А]-систему, основанную на отрицательных основных положениях или на отрицании отождествляющего 'есть', после чего рациональность станет возможной.

Здесь можно привести пример, чтобы показать, как старый субъектно-предикатный язык скрывает структуру. Если мы возьмём утверждение: “Эта травинка зелёная” (англ. “This blade of grass is green”), и проанализируем его только как утверждение, поверхностно, нам едва ли будет видно, каким образом какая-либо структура может под ним предполагаться. Это утверждение можно разложить на существительные, прилагательные, глаголы.; это не скажет много о его структуре. Однако, если мы обратим внимание, что из этих слов можно составить вопрос, “Эта травинка зелёная?” (англ. “Is this blade of grass green?”), мы заметим, что порядок слов играет важную роль в некоторых языках, оказывая влияние на значения, и поэтому мы сразу можем говорить о структуре предложения. Дальнейший анализ покажет, что это предложение имеет субъектно-предикатную форму или структуру.

Если бы мы отправились на объективный, немой, не-произносимый уровень и проанализировали эту объективную травинку, мы бы обнаружили в ней различные структурные характеристики; но они не участвуют в утверждении, которое мы рассматриваем, и было бы не совсем правильно о них говорить. Тем не менее, мы можем пойти с нашим анализом в другом направлении. Если мы пойдём достаточно далеко, мы обнаружим замысловатое, но чёткое отношение или комплекс отношений между объективной травинкой и наблюдателем. Лучи света падают на травинку, отражаются от неё, падают на чувствительную оболочку глаза и производят под нашей кожей чувство зелёного., - крайне сложный процесс, обладающий определённой структурой. Таким образом, мы видим, что любое утверждение, относящееся к чему-либо объективному в этом мире, всегда можно проанализировать терминами отношений и структуры, и что в нём фигурируют определённые структурные предположения. Кроме того, учитывая, что единственное возможное содержимое знаний и науки - структурно, нравится нам это или нет, чтобы что-то знать, мы должны искать структуру или предполагать какую-то структуру. Каждое утверждение можно также анализировать до тех пор, пока мы не достигнем определённых структурных вопросов. Это, однако, с уверенностью можно применять только к значимым утверждениям, но не к различным звукам изо рта, которые имеют лишь некое подобие словам, но не служат символами чего-либо. Стоит также добавить, что в прежних системах мы не проводили различий между словами (символами) и звуками (не символами). В [не-А]-системе такое различие необходимо.

Структура мира, в принципе, не познана; а единственная цель знаний и науки состоит в том чтобы эту структуру обнаружить. Структура языка потенциально познана, если мы обратим на неё внимание. Единственно возможная процедура для развития наших знаний - это сверка наших вербальных структур, которые называют теориями, с эмпирическими структурами, чтобы увидеть, сбываются ли наши вербальные прогнозы эмпирически, и заключить схожи ли две структуры.

Таким образом, мы видим, что исследуя структуру мы получаем не только средства рациональности, адаптации и здравомыслия, но и один из важнейших инструментов для исследования этого мира и развития науки.

С точки зрения образования, результаты нашего изыскания необычайно важны, потому что они просты, работают автоматически и применимы универсально в начальном образовании. Благодаря тому, что проблема связана с языковой структурой, нам достаточно научить детей прекратить пользоваться отождествляющим есть, начать пользоваться несколькими новыми терминами и предупреждать их об использовании некоторых устаревших терминов. Таким образом мы избавимся от животных и примитивных семантических факторов в структуре примитивного языка. Нравоучения и борьба с примитивной метафизикой неэффективна, но регулярное применение языка современной структуры, свободной от отождествления, даёт семантические результаты, которых нельзя было достичь прежними средствами. Стоит повторить: новые желаемые семантические результаты следуют таким же автоматическим образом, каким следовали старые, нежелательные.

В следующем изыскании предпринимается попытка разработать науку человека или не-аристотелеву систему, или теорию здравомыслия, и в этой попытке нам понадобится несколько терминов новой структуры, которыми мы будем в дальнейшем пользоваться.

Комментариев нет:

Отправить комментарий