Поиск по этому блогу

среда, 11 июля 2018 г.

Наука и Здравомыслие ИЗБРАННЫЕ МАТЕРИАЛЫ / 4. ОБЩАЯ ЛИНГВИСТИКА И СИМВОЛИЗМ


4. ОБЩАЯ ЛИНГВИСТИКА И СИМВОЛИЗМ

Говоря о лингвистических исследованиях, я не подразумеваю только анализ печатного 'конвейерного трёпа', как сказал бы Клэрэнс Дэй, а поведение, выполнение функций, с.р живущих Смитов и Браунов и связи между звуками, которые они произносят, и их поведением. До сих пор не было проведено удовлетворительного анализа, и причина этому, как мне кажется, состоит в том, что каждый существующий язык, в действительности, представляет смешение разных языков с разными структурами, и поэтому он очень сложен, покуда внимание не уделяется структуре. Причина такой беспомощности, по-видимому, кроется в том, что 'лингвисты', 'психологи', 'логики'., обычно не знакомы в достаточной мере с математикой - типом языка необычайной простоты и совершенства, с чётко очерченной структурой, схожей со структурой мира. Без изучения математики приспособление структуры видится невозможным.

Не стоит удивляться тому, что мы считаем математику языком. По определению, что-либо, имеющее символы и утверждения, называется языком, формой представления чего-то-происходящего, что мы называем миром, и что, можно признать, не является словами. Рассматривая математику, как язык, о ней можно сделать несколько интересных утверждений. Во-первых, математика представляется формой человеческого поведения, настолько же естественной, как приём пищи или передвижение на двух ногах, функцией, в которой человеческая нервная система играет весьма значительную роль. Во-вторых, с эмпирической точки зрения возникает любопытный вопрос: почему, из всех форм поведения, в каждый исторический период математизация оказывалась самой исключительной человеческой деятельностью, производя плоды огромной важности и невиданной действенности, что другие потехи человека не претендовали на сравнение? Кратко можно сказать, что секрет значительности и действенности математики заключается в математическом методе и структуре, которой пользовались - можно даже сказать, были вынуждены пользоваться - практикующие математику Смит, Браун и Джонс. Нам не обязательно считать, что математики были людьми 'более высокого сорта'. Далее мы увидим, что математика это не такая уж 'превосходящая' деятельность 'человеческого ума', но она, пожалуй, простейшая деятельность; именно поэтому с её помощью было возможно добиться структурно совершенных результатов такого простого типа.

Понимание и надлежащая оценка сказанного о структуре и методе математики играет важную семантическую роль в настоящей работе, поэтому необходимо углубиться в некоторые подробности этой темы. Для этого нам понадобится разделить наши абстракции на два класса: (1) объективные или физические абстракции, которые включают понятия из нашей повседневной жизни; и (2) математические абстракции, на данное время, взятые из чистой математики, в ограниченном смысле, и затем обобщённые. В качестве примера математической абстракции мы можем взять математическую окружность. Окружность определяется как замкнутая линия всех точек на плоскости на равном расстоянии от точки, называемой центром. Если мы зададимся целью выяснить, существует ли такая вещь, как окружность, некоторые читатели могут удивиться, узнав, что мы должны считать математическую окружность чистой выдумкой, потому что она не существует на уровне объекта. В нашем определении математической окружности, все частности включены, и что бы мы ни обнаружили касаемо этой математической окружности в дальнейшем, оно будет строго зависимо от этого определения, и никакие новые характеристики, уже не включённые в определение, никогда не появятся. Здесь мы видим, что математические абстракции характеризуются тем, что они включают все частности.

Однако, если мы нарисуем объективную 'окружность' на доске или на листе бумаги, не долго всматриваясь, можно будет увидеть, что нарисованное не является математической окружностью, а кольцом. У него есть цвет, температура, толщина следа от мела или карандаша,. Когда мы чертим 'окружность', она перестаёт быть математической окружностью со всеми включёнными в определение частностями, и становится физическим кольцом, в котором появляются новые характеристики, не приведённые в нашем определении.
Из наблюдений выше следуют очень важные последствия. Математизация представляет собой весьма простую и незамысловатую человеческую деятельность, потому что в ней мы работаем с выдуманными сущностями со всеми включёнными частностями, и мы продолжаем посредством запоминания. Структура математики, за счёт своей простоты, но при этом, структурной схожести с внешним миром, позволяет человеку разрабатывать вербальные системы выдающейся действенности.

Физические или повседневные абстракции значительно отличаются от математических абстракций. Возьмём любой реальный объект; например, то, что мы называем карандашом. Теперь мы можем описать или 'определить' 'карандаш' настолько подробно, насколько нам угодно, но включить все характеристики, которые мы можем обнаружить в действительном объективном карандаше, невозможно. Читатель может сам попытаться дать 'полное' описание или 'совершенное' определение любого реального физического объекта и включить в него 'все' частности, и убедиться, что такая задача человеку не под силу. Такое описание или определение включало бы не только грубые макроскопические характеристики, но и микроскопические подробности, химический состав и его изменения, субмикроскопические характеристики и без конца изменяющиеся отношения этого объективного чего-то, что мы назвали карандашом, к остальной вселенной., неисчерпаемое многообразие характеристик, которое никогда не получится ограничить. В общем, физические абстракции, включая повседневные абстракции, таковы, что в них опускаются частности - мы продолжаем путём процесса забывания. Другими словами, никакое описание или 'определение' никогда не будет включать все частности.

Следствие (вывод, обобщение), если оно верно, работает абсолютно исключительно в математике, потому что нет никаких опущенных частностей, которые можно было бы обнаружить позднее, что заставило бы нас изменить наши выводы.


В абстрагировании от физических объектов дела обстоят иначе. Здесь частности опускаются, мы продвигаемся через забывание, наши следствия работают лишь относительно, и мы вынуждены их пересматривать каждый раз, когда мы обнаруживаем новые частности. В математике же, мы строим себе выдуманный и сильно упрощённый вербальный мир с абстракциями, в которые входят все частности. Если сравнить математику, как язык, с нашим повседневным языком, мы увидим, что в обеих вербальных деятельностях мы строим для себя формы представления для чего-то-происходящего, что не является словами.

Рассматривая математику как язык, мы видим её языком высочайшего совершенства, но в самой ранней форме развития. Она совершенна, потому что структура математики позволяет ей таковой быть (все характеристики включены, нет физического содержимого), и потому что это язык отношений, которые мы также находим в мире. В самой ранней форме развития, потому что мы можем сказать ей очень мало и пользоваться только в узких областях и с ограниченными аспектами.

Другие наши языки видятся другой крайностью, наивысшей математикой, но тоже, в самой ранней форме развития. Наивысшей математикой, потому что ими мы можем говорить о чём угодно; в самой ранней форме развития, потому что они до сих пор [А] и не основаны на асимметрических отношениях. Между двумя этими языками пролегает широкая структурная пропасть, через которую в будущем предстоит воздвигать мосты. Кто-то будет изобретать новые математические методы и системы, позволяющие подвести математику в диапазоне и адаптируемости к обыкновенному языку (например, тензорное исчисление, теория групп, теория множеств, алгебра множеств и наблюдаемых,.) Другие будут проводить исследования с целью подвести обыкновенный язык ближе к математике (например, настоящая работа). Когда две формы представления смогут сосуществовать на основе отношений, у нас, вероятно, будет простой язык математической структуры, а математика, как таковая, может даже устареть.

Из того, что до сих пор было сказано, вероятно становится очевидно, что если человек хочет работать научно над проблемами такой сложности, что до сих пор он пренебрегал анализом, ему может помочь обучение своих с.р простейшим формам правильного 'мышления', то есть, ознакомление с математическими методами. Регулярное применение этого относительного метода поможет яснее разглядеть структурные сложности, такие как жизнь и человек. В отличие от значительной развитости в технических областях, наши знания о 'человеческой природе' развиты не многим более того, что знали о себе первобытные люди. Мы пытались анализировать самые загадочные и сложные явления, но при этом не обращали внимание на структурные особенности языков, и из-за этого мы не смогли в должной мере обучиться новым основным с.р. Практически во всех университетах на данный момент требования по математике, даже для учёных, крайне низки; намного ниже, чем необходимо для их развития. Только те, кто изучает математику, как профильный предмет, проходят продвинутое обучение, но даже при этом уделяется мало внимания методу и структуре языков как таковых. До недавних пор сами математики были ответственны за такое положение вещей. Они считали математику некой 'вечной истиной', и сделали из неё своего рода религию, позабыв или совсем не зная о том, что все эти 'вечные истины' живут покуда нервные системы Смитов и Браунов не меняются. Между тем, некоторые даже сейчас утверждают, что между математикой и человеческими делами нет никакой связи. Некоторые из них - в своём религиозном рвении - по-видимому, пытаются чрезмерно усложнить свой предмет, сделать его загадочным и даже пугающим, чтобы внушить в учащихся благоговейный страх. К счастью, среди представителей нового поколения математиков постепенно начинает формироваться противодействие такому отношению. Это обнадёживает, потому что без помощи профессиональных математиков, понимающих важность структуры и математических методов, мы не сможем решить наши человеческие проблемы ко времени серьёзных последствий, ведь решения можно найти со структурной и семантической точек зрения.

Стоит лишь отбросить прежнее теологическое отношение к математике и осмелиться посмотреть на неё как на форму человеческого поведения и выражения обобщённых с.р, как начинают вырисовываться довольно интересные проблемы. Такие термины как 'логика' или 'психология' применяются в разных смыслах, но среди прочих, их используют в качестве ярлыков для определённых дисциплин, которые называют науками. 'Логику' определяют как 'науку о законах мысли'. В таком случае, очевидно, что чтобы была 'логика' мы должны изучать все формы человеческого поведения, напрямую связанные с мыслительными процессами; мы должны изучать не только мыслительные процессы в повседневной жизни среднестатистических Смитов, Браунов., но и мыслительные процессы Джонсов и Уайтов, когда они пользуются своим 'разумом' с наибольшей эффективностью; в частности, когда они математизуют, когда применяют научные методы., и мы также должны изучать мыслительные процессы тех, кого мы называем 'психически больными', когда они пользуются своим 'разумом' в своих худших проявлениях. В наши цели не входит составление подробного списка этих форм человеческого поведения, потому что изучать стоит все формы. Для наших целей достаточно упомянуть два важных упущения; в частности, изучение математики и изучение 'психических болезней'.

Подобный ход мысли можно применить к 'психологии', и, к сожалению, приходится признать, что до сих пор у нас нет общей тории, которую можно было бы назвать 'логикой' или психо-логикой. Например, то, что допускается под названием 'логика', по её же собственному определению 'логикой' не является, а представляет собой философскую грамматику примитивного языка со структурой, отличной от структуры мира, и поэтому серьёзно её не применить. В попытках применить правила старой 'логики', мы заходим в нелепейшие тупики.
Отсюда также следует, что любой, кто серьёзно намерен стать 'логиком', или психо-логиком, прежде всего, должен хорошо владеть математикой, и, к этому, должен изучать 'психические болезни'. Только с такой подготовкой есть возможность стать психо-логиком или семантиком. Порой полезно прекратить себя обманывать; и мы обманываем себя, если считаем, что изучаем человеческую психо-логику, или человеческую 'логику', когда мы делаем обобщения только тех форм человеческого поведения, которые мы разделяем с животными, и пренебрегаем другими формами, особенно наиболее характерными формами человеческого поведения, такими как математика, наука и 'безумие'. Если, будучи психо-логиками, мы хотим быть 'бихевиористами', мы должны изучать все известные формы человеческого поведения. Мне кажется, 'бихевиористам' никогда не приходила мысль о том, что математика и 'безумие' - это формы поведения, присущие человеку.

Здесь, пожалуй, стоит вставить краткое объяснение. Когда мы имеем дело с человеческими делами и человеком, мы иногда употребляем термин 'должен', который часто употребляется догматично, абсолютистски, без достаточных оснований, в связи с чем, его употребление вызывает сомнения. Во многих кругах, этот термин крайне не популярен, и, стоит признать, заслуженно. Я пользуюсь этим термином, как инженер в попытках изучить неизвестную ему машину - скажем, мотоцикл. Такой инженер изучал и анализировал бы его структуру, и в итоге, выдал бы суждение, что с такой структурой, при определённых обстоятельствах, эта машина должна работать определённым образом.

В этой книге, я стараюсь поддерживать такое отношение инженера. Мы исследуем структуру человеческих знаний, и делаем заключения о том, что с такой структурой они должны работать определённым образом. В примере с мотоциклом, в доказательство правильности своих рассуждений, инженер заполнил бы бак горючим и привёл мотоцикл в движение. При нашей аналогичной задаче, нам нужно применить полученную информацию и посмотреть на то, как что работает. В вышеупомянутых экспериментах, [не-А]-система действительно работала, поэтому есть надежда на её правильность. Дальнейшие исследования, конечно же, дополнят или изменят её аспекты, и так происходит со всеми теориями.

Человеческие дела ведутся по созданным нами же правилам и в соответствии с разработанными нами теориями. Достижения человека основаны на использовании символов. Поэтому мы должны считать себя символическим, семантическим классом жизни; а те, кто управляют символами, управляют нами. Термин 'символ' применяется ко множеству вещей, включая слова и деньги. Листок бумаги, который называют долларом или фунтом обладает очень низкой ценностью, если у вас отказываются его принять; то есть, мы видим, что деньги стоит считать символом человеческого соглашения, так же как документы на собственность, акции,. Реальность под денежным символом - доктринальна, 'мысленна', и это одна из самых ценных характеристик человека. Однако пользоваться ей стоит адекватно; то есть, с должным пониманием его структуры и образов функционирования. Ненадлежащее использование грозит смертельной опасностью.

Когда мы говорим 'наши правители', мы подразумеваем тех, кто участвует в манипуляции символами. У нас не получится скрыться от факта, что они правят и всегда будут править человечеством, потому что мы представляем символический класс жизни, и не можем прекратить быть таковыми, если только не регрессируем на уровень животных.

В понимании этого факта заключается надежда на будущее; в частности то, что нами всегда будут управлять те, кто управляет символами, что приведёт к научным исследованиям в области символизма и с.р. После чего мы потребуем, чтобы наших правителей просвещали и тщательно отбирали. Насколько парадоксальным бы это не казалось, но такие исследования, в конечном счёте приведут к большей стабилизации в человеческих делах, чем легионы полицейских с оружием, бомбы, тюрьмы и больницы для неприспособившихся.

Полный список наших правителей привести сложно, но некоторые классы вполне очевидны. Банкиры, проповедники, юристы и политики составляют один класс и работают вместе. Они не производят ценности, а распоряжаются ценностями, которые произвели другие, и часто допускают символы, не связанные ни с какими ценностями. Учёные и преподаватели тоже составляют правящий класс. Они производят главные из человеческих ценностей, но на данный момент, они это не осознают. Они, в основном, поддаются управлению и хитрым методам первого класса.

'Философы' в этот анализ включены не были, потому с ними требуется обращаться по-особому. В истории многие 'философы' играли важные и, откровенно, тёмные роли. В основе любой исторической тенденции можно найти некоторую 'философию' - структурное следствие искусно сформулированное каким-либо 'философом'. Читатель данной работы позднее сможет обнаружить, что большинство 'философов' делают ставки на многопорядковые и эл термины, у которых 'нет чёткого единственного (однозначного) значения', и ловко манипулируя ими, значение можно задавать по желанию. Сейчас уже не секрет, что некоторые довольно влиятельные 'философы' были 'умственно' больными. Некоторые 'умственно' больные люди удивительно умело манипулируют словами и порой могут обмануть даже компетентных специалистов. В такого рода небылицах, которые в истории считаются 'философскими' системами, можно найти доктрины в прямом противоречии друг другу. Поэтому в любой исторический период правителям не составляло труда найти доктрину, которая бы идеально подходила их целям.

Охарактеризовать таких 'философов' можно манией величия или 'комплексом Иеговы'. Им кажется, что их дела выше всякой критики или помощи со стороны других людей, а правильные ответы известны только сверх-людям, как они. Естественно, что они, как правило, отказывались проводить дальнейшие исследования. Они также отказывались осведомляться о научных исследованиях, вне их 'философии'. В связи с таким невежеством, они, большей частью, даже не подозревали о том, насколько важны вопросы, связанные со структурой.

Стоит справедливо отметить, что не вся так называемая 'философия' представляет собой случай семантического недуга, и что некоторые 'философы' действительно занимаются важным делом. Это относится к так называемой 'критической филосифии' и к теории знаний или 'эпистемологии'. Таких деятелей я называю эпистомологами, во избежание нежелательных подтекстов термина 'философ'. К сожалению, эпистемологические исследования очень сложны, в основном, из-за недостатка научной психо-логики, общей семантики и исследований структуры и с.р. Такой работой занимаются лишь несколько человек, о ней мало известно и она почти не применяется. Между тем, читать их труды не всегда легко. Они не освещаются широко в СМИ, а от публики не приходится ждать поддержки или заинтересованности.

Мне стоит ещё раз сделать акцент на том, что до тех пор пока мы остаёмся людьми (то есть, символическим классом жизни), правители символов будут править нами, и никакая революция это не изменит. Что люди имеют право, так это потребовать, чтобы их правители не были настолько бессовестно невежественны, и не проявляли из-за этого патологические реакции. Если бы наших правителей подвергли исследованиям с точки зрения психиатрии и науки, общественность пришла бы в ужас от того, что удалось бы обнаружить.

Мы говорим о 'символах', но до сих пор не обнаружили никакой общей теории, связанной с символами или символизмом. Обычно мы не принимаем термины в серьёз и не 'думаем', какие последствия и с.р один важный термин может за собой повлечь. 'Символ' - это один из таких важных, обвешанных значениями терминов. Если мы, например, применяем термин 'пища', мы предполагаем и принимаем как данное существование живых существ, способных питаться. Подобным образом, термин 'символ' предполагает существование разумных существ. Таким образом, решение проблем с символизмом предполагает решение проблем с 'разумом' и структурой. Теперь мы видим, что эти вопросы не просто серьёзны и сложны, но и то, что мы должны исследовать едва изведанные области.

Грубо говоря, символ определяется как знак, который что-то представляет (англ. stand for дословно, стоит за что/кого-либо; рус. эквиваленты: значить, обозначать, и т.д.). Не всякий знак является символом. Если он что-то представляет, он становится символом этого чего-то. Если он не представляет ничего, он становится 'бессмысленным' знаком. Это применимо к словам в той же мере, в которой это применимо к банкнотам. Если у человека нулевой баланс на банковском счёте, но у него всё ещё есть чековая книга, он может выписать знак, но не символ, потому что он ничего не представляет. Обычно за такое использование этих знаков сажают в тюрьму. Эту аналогию можно применить к устным звукам, которые мы производим, которые иногда бывают символами, а иногда нет; за такое мошенничество до сих пор не предусмотрено наказание.

Прежде чем звук., может стать символом, что-то должно существовать, чтобы символ что символизировал. Значит, первая задача символизма состоит в исследовании проблемы 'существования'. Для определения 'существования' нам необходимо утвердить стандарты, по которым мы судим о существовании. На данный момент употребление этого термина не единообразно и, по большей части, основывается на удобстве по ситуации. За последнее время многое, касаемо этого термина, удалось обнаружить математикам. Для нашей текущей цели, мы можем принять два вида существования: (1) физическое существование, в общем связанное с нашими 'чувствами' и живучестью, и (2) 'логическое' существование. Новые исследования значения 'логического' существования, начатые Брауэром и Вейлем, по-видимому, ведут к сужению значения 'логического' существования в весьма разумном направлении; но мы можем на время принять самое общее значение, которое представил Пуанкарэ. Он определяет 'логическое' существование как утверждение, свободное от противоречия самому себе. Таким образом, можно сказать, что 'мысль', чтобы быть 'мыслью', не должна себе противоречить. Утверждение, противоречащее самому себе - бессмысленно; спорить можно как угодно, и допустимый результат достигнут не будет. Поэтому мы говорим, что у само-противоречащего утверждения нет 'логического' существования. В качестве примера можно взять утверждение о квадратном круге. Это называют противоречием в терминах, без-смысленностю, бессмысленным утверждением, у которого нет 'логического' существования. Давайте обозначим 'бессвязный поток речи' особым звуком, например, 'пам-пам'. Станет ли такой звук словом или символом? Очевидно, нет - он ничего не обозначает; он остаётся просто звуком., даже если о нём напишут стеллажи трудов.

Крайне важно, семантически, обратить внимание на то, что не все звуки., которые люди производят, стоит считать символами или допустимыми словами. Такие пустые звуки., могут возникать не только в прямых 'утверждениях', но и в 'вопросах'. Вполне очевидно, что 'вопросы', в которых применяются звуки., вместо слов, не обладают значимостью. Они ни о чём не спрашивают и ответить на них нельзя. Их, пожалуй, лучше отдать на рассмотрение психиатрам, в качестве симптомов мании и галлюцинаций. В психиатрических лечебницах, звуки., которые издают пациенты, в основном бессмысленны в отношении ко внешнему миру, но они становятся символами в болезни пациента.

Сложная проблема возникает в связи с теми символами, у которых есть значение в одном контексте, но отсутствует в другом. Мы подходим к вопросу применения 'корректного символизма к фактам'. Мы не будем излагать здесь мельчайшие подробности, а лишь приведём пример, позаимствованный у Эйнштейна. Возьмём что угодно; например, карандаш. Предположим, что этот физический объект имеет температуру 60 градусов. Затем можно задать 'вопрос': 'Какова температура одного "электрона", который входит в состав этого карандаша?' Разные люди, включая многих учёных и математиков, ответят: '60 градусов'; или приведут любое другое число. Кто-то также может сказать: 'Не знаю'. У всех этих ответов есть общая характеристика - они бессмысленны, потому что даются в попытках ответить на вопрос, не имеющий значения. Даже ответ 'Я не знаю' не избегает этой классификации, потому что о вопросе без значения знать нечего. Единственным правильным ответом будет объяснение, что 'вопрос' не имеет значения. Это пример символа, который неприменим к 'электрону'. Температура по определению - это вибрация молекул (атомы считаются одноатомными молекулами), поэтому чтобы температура вообще была, нужно чтобы было хотя бы две молекулы. Поэтому, когда мы берём одну молекулу и делим её на атомы и электроны, термин 'температура' неприменим по определению к электрону. При том, что термин 'температура' представляет вполне приемлемый символ в одном контексте, он становится звуком без значения в другом. Читателю стоит обратить внимание на возможность таких ставок на слова, так как в ней кроется вполне реальная семантическая опасность.

В изучении символизма важно учитывать наши знания в психиатрии. У так называемых 'умственно' больных часто есть достаточно очевидный механизм проекции. Они проецируют собственные чувства, настроения и другие структурные сложности на внешний мир, и таким способом строят заблуждения, иллюзии и галлюцинации, веря в то, что происходящее в них происходит в вне их самих. Как правило, убедить пациента в этих ошибках невозможно, потому что к таким проекциям его ведут семантические нарушения.

В повседневной жизни можно найти массу примеров таких семантических проекций разной аффективной степени, которые неизменно ведут к более или менее трагическим последствиям. Мы разберём структуру таких аффективных проекций в дальнейших главах. Пока что, нам стоит лишь отметить, что проблемы 'существования' - серьёзны, и что любой, кто утверждает, что что-то существует вне его кожи, должен это показать. В противном случае, 'существование' можно обнаружить только под его кожей, а это психо-логическое состояние, которое становится патологическим, когда он проецирует его а внешний мир. Если кто-то утверждает, что термин 'единорог' является символом, он должен утвердить, что этот символ обозначает. Можно сказать, что 'единорог', как символ, обозначает вымышленное животное, которое изображают на гербах; это утверждение считается истинным. В таком смысле, термин 'единорог' становится символом для выдумки, и по праву относится к психо-логике, в которой имеют дело с человеческими выдумками, но не относится к зоологии, в которой имеют дело с действительными животными. Если же кто-то твёрдо верит в то, что 'единорог' представляет действительное животное, существующее во вне, то он, скорее всего, ошибается в силу неосведомлённости, в случае чего, его можно просветить и убедить; если же нет, то он серьёзно болен. Нам видно, в этом случае, как и во многих других, всё зависит от того к какой 'логии' наши семантические импульсы относят какое-либо 'существование'. Если мы относим 'единорога' к психо-логике или к геральдике, такая классификация корректна, и семантического вреда не наносится; но если мы относим 'единорога' к зоологии, то есть, если мы убеждены, что у единорога есть объективное, а не вымышленное существование, эта с.р может быть либо ошибкой, или неосведомлённостью, и в таком случае можно внести поправки; в остальных случаях, становится семантической болезнью. Если, несмотря на все свидетельства об обратном, или в отсутствие положительных свидетельств, мы настойчиво вцепляемся в убеждение, то аффективные компоненты нашей с.р настолько сильны, что не поддаются простому контролю. Обычно, человек с такими аффективными убеждениями серьёзно болен, и поэтому никакое количество свидетельств его не убедит.

Теперь нам видно, что вопрос не в безразличии к тому, к какой 'логии' мы относим термины, и что некоторые отнесения могут носить патологический характер, если они отождествляют психо-логические сущности со внешним миром. Жизнь полна таких радикальных отождествлений. Мы бы существенно улучшили семантическую гигиену, если бы отбросили некоторые 'логии' как таковые - например, демонологию - и перевели их предмет изучения в другую 'логию'; в частности, в психо-логику, где ей место.

Механизм проекции предполагает множество серьёзных проблем, и развивать его опасно; более всего - в детстве, когда глупые учения способствуют развитию этого семантического механизма и патологически влияют на физически неразвитую нервную систему ребёнка. Здесь стоит подметить важный факт, о котором мы ещё поговорим позднее - невежество, отождествление, патологические заблуждения, иллюзии и галлюцинации связаны и выделяются только источниками 'эмоционального' напряжения.

Важный аспект проблемы существования можно прояснить следующим примером. Для начала, давайте вспомним, что звук или письменный знак, чтобы стать символом, должен что-то обозначать. Давайте представим, что вы - читатель - и я участвуем в споре. Перед нами на столе лежит что-то, что мы обычно называем коробком спичек: вы утверждаете, что в коробке есть спички; я говорю, что их в нём нет. Наш спор можно уладить. Мы открываем коробок, смотрим, и оба убеждаемся. Стоит заметить, что в нашем споре мы пользовались словами, потому что они что-то обозначали; поэтому, наш спор можно было разрешить взаимно удовлетворительно, потому что имелся третий фактор - объект, соотносимый с используемым символом, и это разрешило спор. Третий фактор был в наличии, и согласие было возможным. Теперь, взглянем на другой пример. Попробуем уладить такую проблему: 'Пам-пам это случай ля-ля?' Предположим, вы говорите 'да', а я говорю 'нет'. Получится ли у нас достичь согласия? Это настоящая трагедия, вездесущая в повседневной жизни, что такой спор никак нельзя решить. Мы пользуемся звуками, а не словами. Отсутствует третий фактор, которому эти звуки могли бы служить символами, и поэтому мы можем спорить без конца и без какой-либо возможности согласия. То, что эти звуки могут обозначать какие-то семантические нарушения, уже другая проблема, и в таком случае стоит проконсультироваться психо-патологом, а споры стоит прекратить. Думаю, читателю не составит труда найти другие примеры из повседневной жизни, многие из которых трагичны по характеру.

Уже сейчас мы можем подойти к важному заключению; в частности, во-первых, нам нужно уметь различать между словами - символами, которые что-то символизируют - и звуками - не-символами, которые не имеют значения (кроме значения патологического характера для врача); и, во-вторых, если мы будем пользоваться словами (символами чего-либо), любые споры можно рано или поздно решить. В случаях, когда мы пользуемся звуками, будто они являются словами, споры не получится решить никогда. Споры об 'истинности' или 'ложности' утверждений, состоящих из звуков - бесполезны, потому что термины 'истинность' или 'ложность' к ним не применимы. Если мы пользуемся словами, символами, не-звуками, проблемы могут быть сложными и запутанными; возможно на поиск их решения потребуется много времени, но нам известно, что мы будем к нему двигаться. В случаях, когда мы производим звуки, и считаем их словами, и этот факт становится явным, 'проблемы' сразу можно распознать как 'не-проблемы'. Теперь, мы видим, что одним из основных источников человеческих разногласий служит применение звуков вместо слов, и это можно прекратить за одно поколение с помощью надлежащего обучения с.р. Исследования символизма и с.р обещают великие возможности. Нам не стоит удивляться тому, что мы находим бессмысленные звуки в основах многих 'философий', и что из них возникает большинство старых 'философских' споров. Горечь и несчастья следуют, потому что множество 'проблем' становится 'не-проблемами', и их обсуждение никуда не ведёт. Эти старые дебаты, тем не менее, могут послужить хорошим материалом для научного изучения с точки зрения психиатрии, чтобы мы лучше их понимали.

Упомянутую аналогию между производимыми нами звуками, которые не символизируют ничего существующего и ничего не стоящими 'чеками', которые мы выписываем при нулевом балансе на счёте можно расширить и сравнить с продажей золотых слитков или с любой другой коммерческой сделкой, в которой мы пытаемся заставить другого человека принять что-то через представление, ложное по отношению к фактам. Мы, однако, не всегда понимаем, что когда мы производим звуки, которые не являются словами, потому что не являются символами, и предлагаем их другому человеку, будто их можно считать словами или символами, мы совершаем подобное действие. В кратком Оксфордском Словаре Английского Языка есть слово 'мошенничество', определение которого нам будет полезно учесть. Его общее определение гласит: 'Мошенничество, сущ. Лживость (редк.), преступный обман, применение ложных представлений'. (Право,...); нечестный приём или махинация (ложь во спасение, обман с целью помощи обманываемому, особенно с целью укрепить религиозные убеждения); -ник, человек, не выполняющий обещанное.' В сфере коммерции хорошо позаботились о том, что бы предотвратить один вид символического мошенничества, как в случаях с фальшивыми чеками, золотыми слитками или деньгами. Тем не менее, до сих пор до нас не дошло, что постоянно случается похожий вид мошенничества, и по сей день мы ничего по этому поводу не предприняли.

Сложно отрицать, что подсовывание ничего не подозревающему слушателю звуков вместо слов, стоит считать мошенничеством. Вместе с этим, мы передаём другому человеку заразные семантические болячки. Это небольшое замечание показывает, насколько серьёзные этические и социальные результаты мы получим, если будем изучать корректный символизм.
Как уже было замечено, и станет яснее по мере продвижения по этой книге, наше здравомыслие связано с корректным символизмом. А с развитием здравомыслия, смогли бы развиваться и наши 'моральные' и 'этические' стандарты. Проповедовать метафизическую 'этику' или 'мораль' видится бесполезным в отсутствие стандартов здравомыслия. Не-здравомыслящий человек не может, не смотря на любые проповеди, практиковать 'мораль' или 'этику'. Хорошо известно, что даже самые добродушные люди становятся ворчливыми и раздражительными, когда заболевают; подобным образом меняются также их другие семантические характеристики. Злоупотребление символизмом схоже со злоупотреблением пищей или алкоголем: люди заболевают, и работа их реакций нарушается.

Помимо моральных и этических улучшений, к которым может привести применение корректного символизма, наша экономическая система, в которой правит невежественный меркантилизм, сводящий её к злоупотреблению символизмом (к скрытности, сговорам, блефу в рекламе, провокациям.,), тоже может существенно улучшится и достичь стабильности. Такое применение корректного символизма могло бы сэкономить огромное количество нервной энергии, которую сейчас тратят на переживания, неуверенность., которые мы взваливаем на себя, будто пытаемся проверить, сколько мы способны выдержать. Нет нужды задаваться вопросом о том, придём мы к своему концу индивидуально или социально. Если мы не наберёмся ума в этой области, мы неизбежно придём к своему концу всей расой.

Семантические проблемы корректного символизма лежат в основе всей человеческой жизни. Некорректный символизм, подобным образом, ведёт к значительным семантическим осложнениям, и неизбежно препятствует всякой возможности построить структурно человеческую цивилизацию. Нельзя возводить мосты и ждать, что они выстоят если их крепления и устои строятся по формулам площадей. Эти формулы структурно отличаются, и если путать их с формулами объёмов, будут происходить катастрофы. Подобным образом, мы не можем применять обобщения, взятые у коров, собак и других животных к человеку, и ждать, что получившиеся структуры будут держаться.

В последнее время, некоторые писатели стали заинтригованы проблемами бессмысленности; они, однако, подходят к данной теме без понимания многопорядкового, -значного и не-эл характеры значений. Они предполагают, что 'бессмысленность' обладает или может обладать строго определённым общим содержимым или уникальным, одиночным 'значением'. Сказанное о не-эл значениях и приведённый выше пример о единороге, показывают одну из важнейших семантических проблем; в частности, то, что считается 'бессмысленным' в данном контексте, на одном уровне анализа, может густо обрасти дурными значениями на другом уровне, когда оно становится символом семантического нарушения. Это понимание, само по себе, один из фундаментальных семантических факторов наших реакций, без которого задача решения проблем здравомыслия становится едва ли выполнимой.

Комментариев нет:

Отправить комментарий