Поиск по этому блогу

вторник, 12 октября 2021 г.

Люди в Затруднениях Глава VI Мир слов

 

Глава~VI МИР СЛОВ

__________

Мы настолько легко принимаем такую исключительно человеческую и личную характеристику как речь за что-то само собой разумеющееся, что нам едва приходит в голову «говорить о говорении». Мы обычно учимся говорить без осознанных усилий, и к возрасту, когда мы уже можем понять каким-то зрелым образом эти странные, влиятельные и ужасающие звуки, называемые речью, которые каким-то образом дают нам способность контролировать других людей, они превращаются практически в рефлексы, как дыхание или кашель, и мы не задумываемся над тем, что о них стоит что-то знать или понимать. В итоге большинство из нас никогда не пытается рассмотреть нашу речь глубже или шире. Мы в основном просто говорим. Как отметил один известный профессор: «Я почти никогда не знаю, что я собираюсь сказать, пока не услышу, как говорю это». Кто-то добавит к этому ещё то, что иногда сказанное не удаётся вспомнить спустя всего момент после того как это сказанное сказали, а спустя день, не считая мелкие фрагменты, сказанное окончательно теряется в небытие.

Одно из преимуществ письма над устным разговором заключается в большей осознанности применения языка. По меньшей мере, то что записали, забывается и принимается некритически с меньшей вероятностью, чем то, что «несётся в потоке» речи. Некоторым примитивным обществам удалось создать простые формы культуры и выживать веками без письменного языка, но продвинутые цивилизации не удалось бы построить до изобретения письма и других методов символизации, таких как черчение, геометрия и другие виды математики, и т. д. Профессор Джон Дьюи как-то назвал изобретение символов одним из самых выдающихся событий в истории человечества.

Бездумно привычный нам мир слов не следует принимать как данное. Мы считаем нашу убежденность в том, что язык проявляется как исключительно человеческая характеристика, по-существу оправданным, поэтому стоит принять то, что наши проблемы, как индивидуальные, так и социальные, покуда мы их считаем человеческими, имеют тенденцию возникать из природы или структуры нашего языка и способов его применения. Называя наши проблемы экономическими, политическими, образовательными или личными, мы имеем в виду, что описываем, понимаем и решаем их во многом в рамках взаимодействия с символами.

Одним из ключевых, подлежащих вниманию аспектов в изучении языка, выступают отношения между языком и реальностью – между словами и не-словами. Когда мы не понимаем эти отношения, мы рискуем надорвать тонкую нить, связующую слова и факты, и дать себе чрезмерную волю плодить из наших слов всяческие выдумки и заблуждения. Мы можем подчеркнуть важность этих заключений, напомнив себе о том, что наибольшую часть информации и убеждений мы получаем словесными средствами. Стоит также заметить, что большая часть того, что мы коммуницируем другим людям в языковой форме, не состоит из слов о фактах в прямом смысле, а скорее – из слов о словах. Речь большинства из нас лишь малой своей частью состоит из сообщений о непосредственном опыте на уровне объекта. Между тем, если мы не хотим жить в мире слов, который состоит в крайне неупорядоченных отношениях с миром не-вербальной реальности, нам стоит стремиться к тому, чтобы именно сообщения об опыте на уровне объекта составляли основу всей нашей языковой структуры.

Это не означает, что нам обязательно следует удостоверяться, что все наши высказывания всегда прямо ссылаются на непосредственный опыт, на факты, на которые мы можем указать или продемонстрировать через ощущения. Денотат [или референт] электрона, например, не получиться ощутить. Денотаты слов если, to, yet и т. д.1 не всегда представляются очевидными. А где мы можем найти денотат такого слова как способность? Человек, говорящий о рисовых культурах в Китае, не сможет указать на денотат Китая. Это стоит как следует прояснить. «Тирания слов» не заключается строго в том, что денотаты к словам часто не удаётся сию минуту отыскать в форме физических объектов или чётко определённых событий. Однако, в конечном счёте, посредством каких-либо взаимо-замыкающихся определений и некоторых правил использования одного слова по отношению к другому, мы можем привязать наши высказывания к фактам первого порядка. Эти факты, как правило, не получится наблюдать в момент, когда на них ссылаются, но возможность наблюдать их следует иметь в принципе. Язык никогда не отличается лёгкостью восприятия, когда его удерживают на уровне простого перечисления фактов первого порядка. Чтобы сказать что-то значимое, человеку приходится выходить на уровни выше, и чем выше человек может подняться, тем более значимыми его высказывания становятся – учитывая, конечно же, что его путь удаётся чётко отследить обратно к фактическим данным.

Отношения между языком и реальностью обладают структурным характером. Для личной адаптируемости или эффективной социальной организации, нам следует согласовывать структуру нашего языка со структурой реальности. В этом смысле, мы можем разобрать структуру на три аспекта: (а) степень дифференциации, (б) изменчивость, или степень и скорость изменений, и (в) отношения между частями (организация). Как в этих отношениях мы можем сравнить структуру нашего языка со структурой реальности? Этот вопрос составляет фундамент точки зрения общей семантики на отношения слов к реальности.

Структура языка: степень дифференциации

Как мы отметили ранее, факт случается лишь однажды, иными словами, двух в точности одинаковых вещей не существует, и никакая вещь не остаётся одинаковой с течением времени. Так мы выражаем процессуальный характер реальности. Таким образом, структура реальности проявляет практически бесконечную степень дифференциации.

Структура нашего языка, однако, видится куда менее дифференцированной. Даже при том, что, например, в английском языке тысячи слов имеют более одного известного словарного значения, нем на хватает слов для обозначения каждого факта. Всех слов и даже всех словарных значений, не хватит, чтобы представлять количество и многообразие фактов.

В этом отношении, мы видим основательное несоответствие между структурами языка и реальности, которое ведёт к значительным трудностям. Наше явное смятение вызывает то, что мы можем просто выразить, сказав, что вещей, о которых приходится говорить, существует больше, чем слов, которыми мы можем о них говорить. Немалая доля наших недопониманий и разногласий возникает не столько из-за нашей естественной глупости или упрямства, а из-за того, что нам приходится пользоваться одними и теми же словами, чтобы ссылаться на огромное количество разных вещей. Например, слово интеллект используют для обозначения бессчётного многообразия действий и предполагаемых качеств. Обсуждение интеллекта часто характеризуется противоречиями, скандалами и путаницей: животные обладают интеллектом; животные не могут обладать интеллектом; интеллект обусловливается наследственностью; интеллект обусловливается средой; темпы умственного развития увеличиваются в обогащённой среде, и уменьшаются в среде с ограниченными ресурсами; интеллект обусловливается одним общим фактором и рядом особых факторов; он обусловливается только особыми факторами; он обусловливается только одним общим фактором; он большей частью проявляется вербально; его вербальные аспекты не играют важной роли и т. д. В таком обсуждении в ответ на невинный вопрос: «О чём это вы?» в нас дунет тайфуном определений и обсыпет градом примеров. Для того чтобы «интеллектуально» обсуждать интеллект, требуются особые усердия, тщательный подход и внимательность.

К тому же, то, что один человек называет интеллектом, может называться одним из множества других слов кем-то другим. Общий принцип в этой связи заключается в том, что мы не только можем пользоваться одним словом, чтобы ссылаться на множество разных вещей, но также пользоваться множеством разных слов, чтобы ссылаться на одну вещь. Два свидетеля в зале суда, один ростом метр шестьдесят, а другой – метр восемьдесят, могут не согласиться, назвав подозреваемого высоким и низким, соответственно.

Трудности в коммуникации и в понимании возникают из-за структурной разницы в отношении степени дифференциации [различения] между языком и реальностью. Пока что мы рассмотрели самые заметные аспекты этой структурной разницы, но она имеет и более серьёзную форму: наш язык – как мы им пользуемся – склоняется, в лучшем случае, к дву-значности, и лишь изредка к трёх-значности. Это означает, что мы часто направляем своё поведение к чёрному и белому, хорошему и плохому, красивому и безобразному. Наш язык принимает форму «либо-либо» и позволяет дифференцировать между лишь двумя категориями. Мы проявляем склонность не всегда, но часто решительно говорить так, будто имеется лишь две альтернативы, и поэтому о чём бы мы ни говорили, это обязательно следует относить либо к категории А, либо – Б (так называемый закон исключённого третьего). Мы можем считать себя разборчивыми, когда учитываем обе стороны вопроса, но при этом автоматически предполагаем якобы непостижимость третьей, десятой или пятидесятой стороны. Иной раз мы, конечно, можем распознать третью возможность: высокий, низкий и средний; плохо, хорошо и нормально. В таких случаях наш язык принимает трёхзначную структуру, в рамках которой мы говорим о таких вещах как умеренная политика и золотая середина. Мнение о благе умеренности во всём выражает убеждение в том, что форма языка «либо-либо» не способствует мудрости. Во многих случаях мы признаём ограниченность двузначного языка и напоминаем себе, что крайностей стоит избегать, выбирая третью альтернативу, но языковую традицию дву-значного ориентирования мы по-прежнему соблюдаем повсеместно, делая наш язык во многих ситуациях весьма неуклюжим.

В американской политике, например, третья партия приветствуется редко. Большинство избирателей с трудом выбирают одну из всего двух. Третья альтернатива усложняет ситуацию и выносит её за пределы практических возможностей общепринятого языка. Наши расовые конфликты, среди схоже очевидных примеров, происходят в хорошо знакомых словесных рамках, делящих людей на противостоящие группы чёрных и белых, евреев и гоев, католиков и протестантов, и т. д. В первой главе мы упомянули ещё один пример практических последствий нашего дву-значного ориентирования – личная дезадаптация как результат ограничения своей оценки до «успеха» и «неудачи». Между тем, реальность состоит из степеней политических убеждений, «расовых» или религиозных отличий, личных достижений, и т. д. Действительность, с которой приходится иметь дело в рамках политики, религии и личных дел, представляет собой весьма дифференцированную структуру. Наша неспособность эффективно иметь дело с этими сферами действительности обусловливается во многом невежественной настойчивостью наших попыток упорядочить и понять бесконечно-значную реальность посредством дву-значной или трёхзначной языковой структуры.

В Главе X мы рассмотрим некоторые простые приёмы, которыми мы пользуемся в общей семантике, чтобы в некоторой степени умерить эффекты такого недостатка структурного соответствия между нашим миром слов и миром не-слов.

Структура языка: изменчивость

Все наши слова в какой-то мере носят «абстрактны» или обобщенный характер, потому что, как мы уже знаем, в любой данный момент фактов существует больше, чем слов, которыми мы можем на них ссылаться. Например, словом «стул» мы именуем не какой-то один уникальный объект, а целый ряд объектов. Даже такой на первый взгляд точный термин как $10.51 не указывает, какие (или чьи) $10.51. «Абстрактный» характер наших слов, однако, объясняется другой причиной, и заключается она в разнице между языком и реальностью в отношении к изменчивости структуры, или скорости перемен. Реальность происходит как процесс; язык при сравнении представляется почти статичным. Мир, где мы живём и мы, кто в нём живёт, меняются быстрее, чем меняется язык, применяемый, чтобы говорить о нашем мире и о нас самих. Иными словами, слова становятся обобщёнными, потому что конвейер времени снабжает их постоянно меняющимся набором «значений».

Даже имя собственное, такое как Национальная Широковещательная Компания, которое на первый взгляд мы можем счесть недвусмысленным, потому что существует лишь одна Национальная Широковещательная Компания, при более тщательном рассмотрении удастся отнести ко множеству разных вещей в разное время. Даже ваше собственное имя обозначает что-то хоть сколько-нибудь другое в разное время, когда его употребляете вы или кто-либо другой. Этот момент становится особенно важным в отношении местоимения я. С этой точки зрения, в высказывании «Ребёнком я мало общался из-за стеснительности» допускается грубая фактическая ошибка. Я1946 никогда не был ребёнком. Я1910, ребёнком, мало общался из-за стеснительности. Говоря о себе1946 и себе1910, я имею в виду двух разных людей. Когда мы употребляем местоимение «я», не указывая дат, оно может выражать отождествление, или полное отсутствие отличий, между несомненно разными этапами растущего и меняющегося индивидуума. Этот факт относится к тем самым очевидным вещам, которые мы часто не замечаем. Однако когда мы учимся принимать его во внимание, мы можем сами удивиться не-квалифицированности, не-датированности и обобщенности этого личного местоимения, и тому, какие проблемы такое отношение к нему может вызвать.

Наш язык меняется со временем. Словари периодически обновляют, чтобы соответствовать времени. Старшее поколение неустанно жалуется на молодёжь, опошляющую родной язык. Даже самые великие и почтенные столпы литературы – работы Шекспира, Вордсворта, Мэтью Арнольда, Библия короля Якова – попадают под волны языковых инноваций. Преподаватели английского языка без конца борются с новыми диковинными словечками. Миграции, войны, захват территорий, колонизации, новые курсы правительства, растущее многообразие отраслей и профессий, и развитие наук – всё это способствует образованию новых слов и изменению значений старых. В каждой профессиональной области, в которой мне приходится работать, применяют по меньшей мере один, но чаще больше, специальных словарей, и их объём и количество постоянно растут; при этом, каждый из них в некоторой мере устаревает в день своей публикации. Если бы Бенджамин Франклин мог вернуться завтра в Филадельфию, он бы не только увидел, какой отпечаток он оставил на этом городе, но и обнаружил бы – даже на страницах собственной газеты Saturday Evening Post – словарь чуждый его языку. Самым странным ему бы показался не язык Филадельфии, а реакции людей на их новый язык и на старые, когда-то известные ему термины. Поведение в городе, действия горожан, их инструменты, популярные темы для разговоров – это бы больше всего заставило его почувствовать себя в незнакомом месте. Даже батон хлеба у него под рукой отличался бы от того, который он мог бы нести в Филадельфии восемнадцатого века.

Перемены в системе нашего языка ползут с черепашьей скоростью в сравнении с преобразованиями материальной и социальной реальностей, которые несутся со скоростью кролика. Когда мой отец вёл автомобиль, он по привычке кричал: «Но!» и «Тпру!» В 1946 году слово «джиттербаг»2 вызвало бы недоумение у людей, которые назвали бы это просто танцами. Культурные перемены сметают старые категории.

Рассматривая реальность сквозь призму языка, в лучшем случае, мы видим довольно размытую картину. На затуманенном фоне появляются неразборчивые формы, дует ветер живой истории, несёт туман, затем внезапно формы изменяются, исчезают, и на смену им приходят другие. У нас всегда уходит какое-то время, чтобы увидеть или осознать перемены. Мы испытываем беспорядочные последовательности больших и малых сюрпризов, и оказываемся в глубоком потрясении, когда допускаем ошибки в расчётах из-за слов, которые только начали обозначать то, что уже не происходит. Перо реальности пишет так быстро, что за ним никогда не поспеет самый быстрый чтец. Структура языка меняется намного менее интенсивно в отличие от структуры реальности. Мы можем сравнить это с тем, как мы начинаем слышать гром в небе, когда он уже отгремел.

Дезадаптация индивидуума и общества зависит от того, что мы принимаем вербальные записи прошлого за описание настоящего. Из-за того, что наши сегодняшние слова практически ничем не отличаются от вчерашних, мы поддаёмся иллюзии, что вещи, о которых мы говорим сегодня, тоже не изменились со вчерашнего дня. Перемены могут застать нас врасплох, но ещё хуже они на нас сказываются, когда мы их совсем не замечаем.

Существует теория, что шизофрения у взрослых проявляется обращением к детским образам поведения. С точки зрения этой теории, мы можем сказать, что при этом расстройстве человек не распознаёт и не учитывает изменения, происходящие в ходе развития от детства к зрелости. Существуют дезадаптированные индивидуумы, – и общества – живущие так, будто они оценивают настоящее как временное отклонение от прошлого. Они считают вчерашний день нормой, и обращаются с настоящим как с аномалией.

Основы нашего языка придумали древние люди, не имевшие в своём распоряжении знаний сегодняшнего дня. Их картины «механизма в часах» сегодня могут показаться нам сказочными выдумками. Они не могли предположить принимаемую нами динамику субмикроскопической области, поэтому мир, в видимых им аспектах, представлялся им более статичным, чем он представляется нам. Вырабатывая свой язык, они создали мир слов, под которым предполагали относительно статичный мир не-слов. Тот язык, своей базовой структурой, по-прежнему пребывает с нами и по-прежнему создаёт нам проблемы. Он отражается на наших институтах, традициях, общих образах поведения и оценке. Из-за этого мы продолжаем готовиться к повторяющейся истории, нежели к дивному новому миру.

Практикуя общую семантику, мы поддерживаем пересмотр языковой структуры, чтобы наши оценочные реакции служили более эффективной адаптации к нашему отнюдь не статичному миру. Эти пересмотры мы обсудим в последующих главах, в частности в Главе X.

Структура языка: организация

Помимо степени дифференциации и изменчивости, мы можем описать структуру языка в аспекте её организации – отношений между её условными составляющими.

Мы выделяем несколько важных свойств организации нашего языка, о которых узнали из учебников по грамматике. Возможно, нам с меньшим трудом удастся вспомнить о том, на что мы отвлекались во время уроков, нежели о подробностях их содержания, но для наших целей, нам не потребуется вспоминать их точно. Мы, скорее всего, без труда вспомним, что, среди прочих категорий, мы относили слова к именам существительным, именам прилагательным, глаголам, наречиям, и т. д. К глаголам мы относили слово to be, который изменялся по формам is, was, were3 и т. д. Нас интересуют именно эти подробности грамматики. В сущности, то, что мы хотим сказать в отношении организации нашей языковой структуры, мы можем выразить примером простого высказывания: «Джон есть умный».

Мы относим слово «Джон» к именам существительным, «есть» – к глаголам, а «умный» – к прилагательным. Говоря просто, существительное ссылается на предмет, прилагательное – на качество предмета, а глагол – на отношения между качеством и предметом. Основываясь только на этом, мы уже можем написать подробную диссертацию с запутанными объяснениями работы грамматики, но нам это не понадобится. Стоит, однако, отметить, что здесь мы опустим огромное количество не важных для нашего обсуждения подробностей.

Когда мы говорим, что слово «Джон» относится к именам существительным, мы подразумеваем, что согласно традиционным правилам языка, слово «Джон» ссылается на некий предмет. Когда мы говорим, что Джон есть умный, и что слово «умный» относится к именам прилагательным, мы подразумеваем, что умность есть качество Джона. Под глаголом «есть» мы предполагаем отношения включения или обладания: Джон обладает умностью, или он включает умность. Такая структура языка предполагает, что реальность составляют предметы, обладающие качествами, или что качества – цвета, формы, запахи, и т. д. – принадлежат предметам. Древние люди, которые изобрели наш язык несомненно считали это самой собой разумеющейся истиной. Они выработали язык такой структуры, потому что считали, что именно такой язык им требовался, чтобы правдиво объяснять реальность.

Таким образом, мы встроили в структуру нашего языка великое заблуждение, которое поддерживаем и подкрепляем, продолжая пользоваться этим языком и внедряя его в наши убеждения, взгляды, привычки, институты и культурные образы. Об этом, скорее всего, не упоминалось в ваших учебниках по грамматике. Вероятно, вам, как и мне, разрешили принять некритический взгляд на грамматику, как на некое природное явление, нежели как на изобретение человека. В изучении грамматики нас волновало то, что, чем «правильнее» мы следовали указаниям в учебнике, тем выше нам ставили оценки в школе. Нам не приходило в голову, что «правильное» применение грамматики не всегда приносит пользу. Здесь стоит прояснить, что ошибки, которые допускали наши преподаватели, состояли в основном в опущении. Проблема заключается не в том, что нам давали слишком много грамматики, а скорее, в том, что нам не давали её достаточно. Нам не давали актуальной грамматики.

Нам не дали в достаточной мере осознать, что, в отличие от описаний и объяснений в учебниках, реальность не состоит из предметов, обладающих качествами. Отношения, которыми характеризуется структура нашего языка, не согласуются с отношениями, которыми характеризуется структура реальности. Языку, которым мы могли бы представлять отношения, наблюдаемые в мире не-слов, требуются средства и методы выражения пространственно-временного порядка между фактами, между наблюдателем и наблюдаемым, и между говорящим и тем, что он говорит. Проще говоря, почтенные создатели нашего языка не включили в него человека, использующего язык. В попытках понять природу реальности, они не заметили собственную функцию абстрагирования этой реальности, как гончар, преклоняющийся перед идолом, которого сделал собственными руками. Мы до сих пор поддаёмся семантическим наваждениям, которые сами же вносим в свои вербальные формы.

В высказывании «Джон есть умный» мы упускаем, или даже отрицаем, два важных соображения. Во-первых, умность не принадлежит в полной мере Джону, а представляет собой «совместный продукт наблюдателя и наблюдаемого». Во-вторых, Джон и умность представляют не предмет и качество предмета, соответственно, а обширный, нескончаемый рядсобытий (Джона) и некоторую часть этого ряда (умность). Я не предлагаю изъять существительные, прилагательные и глагол «есть» из употребления. Или, по крайней мере, пускай это делают люди, которые не поддаются впечатлениям от силы традиций как я. Скорее, стоит предложить, что, нам следует осознавать структуру языка, когда мы им пользуемся, и учиться видеть и избегать тех её проявлений, которые могут скрыть или исказить факты. Нам стоит помнить, что когда мы говорим: «Джон есть умный», мы не просто привлекаем внимание к качеству Джона; в определённой степени, мы сообщаем о собственных оценках. То же касается и высказываний о том, что Джон есть хороший парень, или что он есть грубый, и т. д. Когда мы судим других, мы степени выражаем наши стандарты суждения.

Мы можем снизить риск заблуждения, если заменим глагол «есть» другими словами. Если, например сказать: «Джон производит впечатление умного человека», то мы более разборчиво показываем, что выражаем в этом высказывании своё суждение. Если пойти дальше и сказать: «Джон производит на меня впечатление умного человека», то мы ещё чётче подчёркиваем, что выражаем личное, а не какое-то универсальное, суждение.

Мы можем приблизить наш язык к фактам, заменив слово «умный» другими терминами, выражающими описание действий Джона. Например: «Вчера Джон набрал 140 баллов по шкале Стэнфорда-Бине по форме L в тесте на интеллект образца 1937 года», или «8-летний Джон уже может назвать и показать на карте все 48 штатов». Проще говоря, мы придаём нашим высказываниям ясности. Под прилагательными, такими как «умный», «хороший» и т. д. мы, как правило, предполагаем качества предметов и употребляем их дву-значно, поэтому подразумеваемым событиям или поступкам не всегда хватает ясности.

Стоит отметить ещё один момент. В высказывании «Джон – умный» мы подразумеваем не только, что он обладает некой умностью, но и то, что он всегда остаётся прежним. Мы не говорим ничего о том, когда, где и в каких отношениях, или с какой точки зрения Джон есть умный. Слушатель может предположить [в том числе не-вербально], что Джон есть умный всегда, везде, во всех отношениях и с любой точки зрения: Джон есть Джон. Из под этих слов выглядывает структура отождествления: А есть А. Между тем, Джонсегодня не есть Джонвчера. Джон, играющий в теннис, не есть Джон, подсчитывающим свой подоходный налог. То, что подразумевается под словом «Джон», в определённой мере зависит от того, кто его произносит и кто его слышит, от времени, места, обстоятельств и т. д. В конечном счёте, «Джоном» мы ссылаемся на ряд событий. Покуда мы это учитываем и стараемся отразить это в наших высказываниях о Джоне, они способствуют более эффективному пониманию.

Структура языка: резюме

Вышесказанным мы поставили себе задачу сделать наш язык более выразительным относительно отличий и перемен в движущейся структуре отношений «где-когда». В значительной мере способ более эффективного разговора и письма состоит именно в этом. В пример мы можем привести персонажей, созданных такими писателями как Шекспир, Анатоль Франс или Джозеф Конрад. Поступки Короля Лира могут казаться почти универсальными опытами, но существует лишь один Король Лир. Существуют лишь один Гамлет и один Лорд Джим. Эти персонажи считаются хорошими с точки зрения литературы, потому что при том, что наши опыты кажутся нам похожими на их опыты, мы знаем, что они отличаются. Они видятся не типами и карикатурами, а уникальными, значимыми индивидуумами. Язык, в котором они живут, служит не только, чтобы показывать, чем мы с ними сходимся, но также подчёркивает отличия между ними и нами, между каждым из них и любыми другими персонажами, которых мы можем вообразить или встретить во плоти. Гамлет, как индивидуум, открытый, мотивированный, проходящий через меняющиеся отношения с другими индивидуумами, представляет языковое достижение высокого порядка. То, что он значит для вас, неизбежно отличается от того, что он значит для меня, а то, что он значит для каждого из нас, отличается в разное время. Возможно, частично, это мы и называем гением Шекспира.

Этим, конечно, не исчерпываем эту тему. Язык науки, в своих более развитых формах, демонстрирует так же хорошо, или лучше, чем язык литературы, фундаментальную значимость структурных свойств, которые мы обсуждаем. Независимо от области, в которой работают учёные, или от техник, которыми они пользуются, они применяют язык, выражающий отношения, которые сводят данные к отличиям и переменам. Научный язык в своей структуре, точнее, чем какой-либо другой соответствует известной структуре реальности.

Рис. 6: "Символ науки"

Мы можем представить общую суть структуры языка науки простой диаграммой, которую знает большинство. Мы можем считать её универсальным символом науки и научного образа жизни. Возможно, однажды она заменит множество других символов, на которых люди так долго пытаются сосредоточить свои энергии и желания. Множество форм, которые она принимает, мы сведём – для простоты символа – к диаграмме на рисунке 6.

Эта кривая встречается в учебниках по всем наукам и представляет то, что любой учёный пытается выразить: вариацию одного типа, вариацию другого типа и отношения между ними.

Для того чтобы обсудить его более ясно, мы возьмём более подробную форму (Рис. 7).

По оси х, или ординат, мы представляем отличия, или вариации, или изменения, или последовательные увеличения чего-то – скажем, роста индивидуума. По оси у, или абсцисс, мы представляем последовательные увеличения чего-то другого – например, возраста индивидуума. Предположим, что каждый год в день его рождения мы измеряем его рост и отмечаем каждое измерение точкой над осью у, которая обозначает его возраст в годах, и справа от оси х, которая обозначает его рост в футах и дюймах.

Рис. 7: Рис. 7 Кривая, показывающая отношения между двумя переменными (не основанная на действительных данных). Переменные мы представляем буквами х (по ординате) и у (по абсциссе). Отношения между ними мы представляем кривой и уравнением: х равняется функции у

Мы делаем это раз в год на протяжении семи лет. Затем мы чертим линию, соединяющую семь точек. Мы видим по оси у, насколько индивидуум изменился возрастом, а по оси х, насколько он изменился ростом, а по кривой, соединяющей точки мы видим, что два ряда изменений состоят в отношениях – что изменения в росте служат функцией изменений в возрасте, х=f(y), или что рост меняется со временем. Мы можем представлять большие и малые отличия на двух осях; мы можем поместить точки на кривой близко друг к другу или далеко друг от друга, представляя общие или подробные отношения между х и у. Такая простая форма научного символизма обладает структурой, схожей со структурой реальности. Благодаря ей мы выражаем отношения между отличиями или изменениями очень подробно и точно. Она позволяет делать два основных типа высказывания: описание отличий или изменений х и у (например, роста и возраста) и прогноз изменений х по отношению к изменениям у (например, изменений роста по отношению к изменениям возраста).

Мы направляем научный язык на разговоры о кривых такого рода. Иными словами, мы строим его таким образом, чтобы (а) описывать факты с точки зрения отличий или изменений, (б) выражать отношения между фактами с помощью терминов, которые относят один ряду изменений к какому-то другому ряду изменений, и (в) прогнозировать факты, а именно прогнозировать изменения в чём-то одном относительно изменений в чём-то другом.

Мы не говорим, что чтобы высказывания считались научными, в них обязательно следует включать точные числа и измерения. Мы можем согласиться с высказыванием профессора Эдварда Торндайка, что что-либо существующее существует в каком-то количестве, которое мы можем измерить. Однако не всё и не всегда удаётся измерить до определённых пор, или здесь и сейчас, или в точных числовых значениях. Существует множество отличий, которые получается выражать только грубо в рамках более или менее, быстрее или медленнее, и т. д. Существуют также поддающиеся наблюдениям отношения, которые мы называем только, например, положительными или отрицательными. Фундаментальным здесь видится то, что научным языком мы работаем напрямую или, в конечном счёте, с отличиями, изменениями и отношениями. В общем этот язык, больше структурно согласуется, чем наш «общий» до-научный язык, с реальностью в отношениях (а) степени дифференциации, (б) изменчивости, или степени и скорости изменений, и (в) организации (отношений между частями).

В Главе Х мы рассмотрим ряд практических приёмов, которые позволяют сделать наш так называемый общий язык более научным по структуре, чтобы он больше способствовал адаптации в личном и социальном смысле.

Процесс абстрагирования: Вербальные уровни

С этим вступлением мы можем перейти к рассмотрению вербальных уровней абстрагирования. В предшествующей главе мы разбирали не-вербальные уровни. Практикуя общую семантику мы ставим отношения между вербальными и не-вербальными уровнями в высокий приоритет. До сих пор, мы обсуждали эти отношения в общих терминах структурных отличий и схожестей между языком и реальностью. Мы можем ещё лучше прояснить эти отношения с помощью диаграммы процесса абстрагирования.

Рис. 8: Схематическая диаграмма невербальных уровней и вербального уровня абстракции первого порядка

Впредыдущей главе диаграмма состояла из трёх уровней; теперь мы добавили четвёртый, (рисунок 8). Мы назовём этот четвёртый уровень обозначением вербального уровня абстракции первого порядка, или короче, уровнем описания. Мы также можем называть его уровнем ярлыка, чтобы показать, что на этом уровне мы в основном пользуемся ярлыками для фактов первого порядка или индивидуумов. На этом уровне мы пользуемся ярлыками для вещей, событий, ощущений – в общем, того, что поддаётся наблюдению.

Переходя с не-вербальных уровней к описательному уровню, мы опускаем (или упускаем) некоторые подробности. Мы не говорим всё о чём-либо. Из попытки попросить кого-нибудь рассказать всё о чём-либо, например, о чашке, бутерброде или метели, скорее всего, ничего не выйдет, кроме шутки. Исчерпаемых объектов не существует. Опущение подробностей мы обозначаем меньшим количеством точек в прямоугольнике описательного уровня.

Мы не можем перейти «ниже» вербального уровня первого порядка, взяв с собой язык. Когда, описывая что-то, мы сказали всё, что могли, мы достигли этого уровня абстрагирования, и если нас попросят пойти дальше, мы сможем лишь указать, продемонстрировать, выразить жестами, или каким-либо иным образом объектно показать, что мы «имеем в виду». Мы достигли точки, в которой более не находим, что ещё могли бы сказать. В связи с этим стоит отметить, что мы можем ориентировать определения в двух направлениях – вверх или вниз по диаграмме абстрагирования. Бейсбольный мяч мы можем определить в более общих терминах, как тип шаровидного тела, или в более конкретных терминах, как сферический объект с пробковой основой, сшитый толстой нитью и обёрнутый лошадиной кожей. Теперь, предположим, что нас просят описательно определить каждый термин, которым мы воспользовались в этом определении, а потом определить каждый из терминов, которые мы употребили в этом определении. В конце концов, слов, которые для этого сгодятся, в языке имеется ограниченное количество, и впоследствии мы обнаружим, что использовали их все. Сказать о «значении» бейсбольного мяча мы уже ничего не сможем. Мы достигнем вербального уровня первого порядка, и если нас попросят продолжить, мы не сможем ничего сделать, кроме как предъявить бейсбольный мяч. (В реальной жизни, к этому, времени, мы бы уже, конечно, сорвались на того, кто просит нас этим заниматься.)

На этом уровне мы пользуемся словами как не-определёнными терминами; не-определенными в том смысле, что их более не удаётся определить словами, а только как-то показать то, что мы ими называем. В этом смысле мы пользуемся словосочетанием бейсбольный мяч. Иными словами, мы можем пользоваться им, не определяя его примером. Так мы можем пользоваться любым конкретным существительным [обозначающим вещи и события, поддающиеся физическому наблюдению]. Мы можем так пользоваться и глаголами, такими как бежать или прыгать, прилагательными, такими как жёлтый или широкий, или наречием, таким как быстро. Мы можем без труда пользоваться такими терминами на вербальном уровне первого порядка в качестве простых не-определённых терминов.

Не так, однако, просто и ясно дела обстоят с такими словами как if, now, yet, of1 и т. д., или электрон, или сверхъестественное. Приложив усилия, чтобы определить слово если настолько полно, насколько вы смогли, что вы можете показать в качестве вещественного примера того, что вы имеете в виду? А в случае of? Существует смысл, в котором к таким словам удастся привести фактическую отсылку, но мы понимаем их в основном как слова для составления предложений и фраз. Они служат крючками или крепежами в языковой цепочке. Мы пользуемся ими, чтобы выражать отношения между словами и, в конечном счёте, между фактами. Строго говоря, отношения между фактами не выражаются на вербальном уровне первого порядка; они представляют абстракции более высокого порядка.

Такие слова как сейчас и ещё (не) мы можем назвать «временными словами», а время мы относим к абстракциям высокого порядка. Мы не можем указать на упаковку времени или на кусок «сейчас». Временными словами мы выражаем отношения между событиями. Как и не-определёнными терминами, мы едва ли можем обозначать ими осязаемые объекты или события, поддающиеся наблюдению. В лучшем случае, мы обозначаем ими что-то, что испытываем ощущениями длительности или кратковременности, или «сейчас» и «тогда». Любопытно выглядит слово будущее. Им мы ссылаемся на что-то, что ещё не произошло и представляем абстракцию несомненно выше не-вербальных уровней. К словам, обозначающим подобные конструкции, мы относим и электрон. Факта первого порядка, на который мы напрямую ссылаемся словом электрон, не существует. Мы ссылаемся им на что-то, что конструируем в воображении, чтобы объяснить или спрогнозировать факты первого порядка. Если нас попросят определить этот термин, в лучшем случае мы можем высказать принятые тенденции его употребления с примерами определённых высказываний, которыми частично ссылаемся на факты, поддающиеся наблюдениям. И только в таком непрямом смысле электрон обладает наблюдаемым денотатом. Строго говоря, им не получится пользоваться в качестве не-определённого термина на вербальном уровне первого порядка.

Термин сверхъестественное видится примечательным в том, что, по определению, мы ссылаемся им на что-то за гранью, «выше» или вне пределов естественной среды – что-то, что не зависит ни от чего «естественного». Он отличается в этом отношении, например, от электрона, определение которого зависит строго от данных, поддающихся наблюдениям; его регулярно пересматривают и сверяют с такими данными. Поэтому такой термин как сверхъестественное мы не только не можем применять в качестве не-определённого термина на вербальном уровне первого порядка, но также не проясняем, как могли бы его применять, чтобы ссылаться при этом на поддающиеся наблюдениям данные непрямо, как электроном. Иными словами, этим термином мы представляем не просто вербальную абстракцию, но и такую абстракцию, степень связи которой с не-вербальными уровнями абстракций едва ли удастся распознать, если эта связь вообще существует.

Нам стоит понять, что существуют определённые слова, которые, в соответствии с их принятыми способами употребления, не получается применять на вербальном уровне абстракции первого порядка. Мы не именуем ими наблюдаемые факты, а представляем связи между фактами, или ссылаемся ими на конструкции выведенных данных. Все другие слова мы можем применять, чтобы именовать факты первого порядка и поэтому можем (и нам следует) применять их на описательном уровне. Мы можем пользоваться практически любым словом метафорически или в аналогии, и большинство слов подходят для относительно высоких уровней обобщения или заключения. Давайте перейдём к их обсуждению.

Для того чтобы процесс абстрагирования проходил нормально или эффективно, следует чётко различать и тщательно ко-ординировать2 вербальные и невербальные уровни. Отличия между символом и тем, на что символ ссылается, словом и фактом, картой и территорией, произносимым и непроизносимым следует чётко распознавать, и хорошо понимать последствия и подразумеваемые условия этих последствий. Одно из таких подразумеваемых условий состоит в том, что вербальные и невербальные уровни следует поддерживать ско-ординированными: структуру языка следует выстраивать близко к структуре реальности.

Мы можем наглядно показать то, что мы подразумеваем под структурой с точки зрения процесса абстрагирования, с помощью аналогии карты и территории. (Эту аналогию привёл Коржибски в книге Наука и Здравомыслие.) То, что мы называем картой, представляет собой пример некоего языка – организованных в некотором порядке символов. Чтобы карта приносила пользу путешественнику, её следует ко-ординировать с территорией – поддерживать её структуру схожей в определённых отношениях со структурой территории, которую она представляет. Нам следует согласовывать организацию символов – точек, линий, и т. д. – на карте с организацией действительно существующих городов, дорог, рек и т. д. на территории. Например, если на наблюдаемой нами территории с запада на восток мы находим города Денвер, Омаха, Чикаго, то мы ожидаем найти их соответственно представленными на карте. Если на карте они располагаются в порядке: Денвер, Чикаго, Омаха, значит мы допустили ошибки в порядке, и не ско-ординировали карту с территорией, поэтому путешественник, который попытается последовать по такой карте, скорее всего, пострадает от последствий, варьирующихся от лёгкого раздражения до крупной катастрофы. Он также может испытать шок в той или иной степени, в зависимости от того, насколько он осознаёт отличия между картой и территорией. Если он, подобно дикарю, не обладает практически никакими способностями, чтобы распознать отличия между символом и фактом, – картой и территорией – он некоторое время проведёт в смятении, когда поймёт, что попал в Омаху, нежели в Чикаго. Если же он, подобно учёному, почти не имеет склонности отождествлять символ с фактом, ему практически не потребуется приспосабливаться заново, когда он обнаружит ошибки в карте. Он просто внесёт изменения в свою карту и продолжит двигаться в нужном ему направлении. Проблема более примитивного путешественника заключается в том, что он, скорее всего, даже не поймёт, что случилось. Предполагая практическую тождественность карты территории, он позволяет себе неоправданную уверенность в карте, и поэтому он семантически не готовится к тому, чтобы применить к своей проблеме очевидное (для нас) решение внести в неё изменения. Такое решение может прийти в голову только человеку, который знает о чётких отличиях между картой и территорией – о разных уровнях абстрагирования – и который понимает, что степень пользы от карты зависит от степени степени её согласованности с территорией.

То, что мы сказали о карте и территории, мы можем также сказать о любом символе и о том, что им следует обозначать. Мы можем сказать это о высказывании и том, что им следует обозначать. Мы можем сказать это о любой теории и фактах, которые мы ей объясняем и прогнозируем. Люди, привязавшиеся к едва ли что-то объясняющим и не позволяющим делать прогнозы теориям, поступают подобно примитивным людям, которые «верят» в свои карты, несмотря на то, что они приводят их в неправильные пункты назначения. Такие люди настаивают на «домашних» средствах решения проблем, которые ничего не решают. Образно выражаясь, они придерживаются убыточных деловых практик. Мы говорим не только и не столько о «необразованных» людях. Например, как общество, мы продолжаем верить, что наказание противодействует преступности, несмотря на то, что нам приходится расширять и строить больше исправительных учреждений, чтобы вместить в них постоянно растущее число преступников. Подобным образом, мы говорим о принудительном разоружении, возмещении ущерба и прочих старых методах предотвращения войн, не научившись, по-видимому, на опыте войн, которые эти методы не предотвратили. Мы приучаем себя любить свои убеждения, остаёмся им верны, прощаем им их недостатки, противимся и обижаемся на факты, которые заставляют в них сомневаться. Мы можем достаточно легко пронаблюдать, что дезадаптированные люди часто полагаются на свои убеждения, теории, и в целом на слова, нежели на опыт и наблюдения, которыми могли бы их проверить.

Самую высокую важность здесь следует придавать осознанности абстрагирования – пониманию того, что символ не есть то же самое, что он обозначает, что вербальные и невербальные уровни следует чётко разграничивать и ко-ординировать. Цену, которую мы платим за недостаток осознанности наших процессов абстрагирования и, в результате, недостаток прогнозируемости, мы можем рассматривать как функцию шока, смятения и дезадаптации в наших личных жизнях и в социальных организациях. Эта цена измеряется социальными политиками и личными убеждениями, приводящими нас снова и снова к проблемам и нежелательным результатам. Слишком часто мы яростно защищаем те самые убеждения, которыми создали себе проблемы. Мы защищаем и даже возвышаем институты и традиции, в среде которых неизбежно происходят конфликты. Мы не любим, когда кто-то критикует наши отношения к вещам, даже когда эти отношения пагубно сказываются на эффективности наших действий и делают нас несчастными. Мы сентиментально относимся к своим картам, иной раз даже если знаем, что они водят нас по одним и тем же тупикам.

Важность пагубности последствий недостатка осознанности абстрагирования, нежелания менять наши карты – убеждения, теории, политики, и т. д. – едва ли удастся переоценить. Столкнувшись с трудностями, мы видим смысл в «изменении карты», только если осознаём абстрагирование, уровни абстракции и отношения между этими уровнями. Примером крайности такого недостатка осознанности служат муравьи, которые, согласно Уильяму Мортону Уилеру, не выработали новой социальной идеи за последние шестьдесят миллионов лет. Степень, в которой мы походим на муравьёв – степень, в которой мы удерживаем не пересмотренные убеждения, обычаи, традиции, и т. д., переданные предками или усвоенные младенчестве и детстве – мы можем считать показателем степени, в которой мы не осознаём наши процессы абстрагирования.

Это означает, что мы имеем дело с признаками чего-то ненормально устойчиво патологического в своём поведении и в традиционной культуре, в которой мы всегда высоко ценили и по-прежнему ценим устойчивость и постоянство. Синклер Льюис как-то подметил: «Знаете, кто ведёт себя устойчиво? Таракан». Наиболее высокие степени устойчивости в поведении встречаются среди низших форм жизни; в случае людей, наиболее устойчивое поведение встречается, пожалуй, среди серьёзно больных индивидуумов, страдающих от некоторых форм безумия, говорящих и поступающих строго по стереотипам. Адаптация к процессуальной реальности предполагает некоторую степень гибкости – готовности к изменениям. Исходя из нашей диаграммы, карты и вербальные абстракции следует менять, когда меняется не-вербальная реальность, а она меняется безостановочно. Это, тем не менее, не означает, что при этом мы не сможем найти «за что зацепиться». Об этом мы поговорим чуть позже.

Заключения и и т. д.

Давайте приведём нашу диаграмму к завершённому виду, чтобы прийти к более многостороннему пониманию процесса абстрагирования и его последствий. На данный момент наша диаграмма состоит из четырёх уровней. Один из них обозначает вербальное абстрагирование. Теперь мы добавим оставшиеся вербальные уровни (Рис. 9 на следующей странице).

Вербальные уровни над уровнем описания или ярлыка первого порядка называются уровнями заключения. Мы соединяем один уровень с другим линией, чтобы показать, что процесс продолжается от уровня к уровню. Мы обозначаем упущенные подробности (повышение обобщённости высказывания) меньшим количеством точек в прямоугольниках по мере продвижения к уровням выше. (Мы не придаём фундаментальной значимости терминам выше или ниже в том, как мы ими пользуемся здесь. Мы можем перевернуть эту диаграмму горизонтально или вертикально, не меняя при этом подразумеваемой сути.)

Мы организуем уровни в диаграмме, начиная полностью произвольно – с субмикроскопического уровня и идём вверх. Мы заканчиваем на отметке и т. д., чтобы показать, что имеем дело с бесконечным процессом создания абстракций. Мы включаем в диаграмму только три уровня заключений, но это не означает что их всегда имеется не более трёх. Любую абстракцию мы можем абстрагировать далее – выводить заключения из заключения. Это мы обозначаем и т. д. Поэтому и т. д. служит очень важной частью этой диаграммы.

Порядок абстрагирования

Другой Существенно важной частью диаграммы служит стрелка в линии от высшего уровня заключения к уровню выведенных данных о субмикроскопическом. Этой стрелкой мы обозначаем, что процесс абстрагирования потенциально и нормально не останавливается. Ей мы также показываем нормальный порядок абстрагирования, который можем обобщённо изложить следующим образом:

Рис. 9: Схематическая диаграмма процесса абстрагирования. (Адаптировалась из книги А. Коржибски Наука и Здравомыслие: Введение в не-аристотелевы системы и общую семантику. Lancaster, Pa.: The Science Press, переизд., 1941.


Реагируя на любую ситуацию, задачу или проблему, человек начинает с открытого высказывания своих предположений. Предположим, физик исследует скорость света, химик проводит наблюдения за формированием хлорофилла в зелёных листьях, клинический психолог ищет факторы, влияющие на привычку сосать палец. Эти люди знают (или, им стоит знать), что работают на основе некоторых предположений о «реальности» и о причинах и следствиях, и стараются высказать эти предположения подробно и с максимально доступной ясностью. Каждый из них высказывает свои предположения по-разному – адекватно и релевантно своим конкретным задачам. Поэтому физик может вербализовать с точки зрения «движения эфира», химик может начать с понятий о «молекулярной динамике», а психолог может начать с предположений о «наследственности» и «зрелости». Если добавить к этой группе жителя Тробрияндских островов, озадаченного тем, как ему пополнить запас пищи, он, возможно, начал бы свои процедуры с предположений о духах своих предков.

Высказывания, которые каждый них относит к заключениям высшего порядка – иными словами, то, как он описывает аспекты реальности, не поддающиеся наблюдениям, выведенные данные – определяет то, как ему предстоит исследовать то, что поддаётся наблюдениям на микроскопическом и макроскопическом уровнях. Наблюдения, которые он проводит и наблюдения, которые провести не удаётся, определяются, главным образом, предположениями, на основе которых он решает провести наблюдения. Чем яснее он высказывает предположения, и чем чётче понимает, что они представляют собой не более, чем предположения, тем решительнее может сверить их с релевантными наблюдениями.

Например, в случае исследования скорости света Майкельсона-Морли исследовател о субмикроскопическом «эфире» высказали свои заключения так, что провести их сверку не удавалось. Согласно этим предположениям, ожидался более высокий показатель скорости света, когда свет перемещался в направлении вращения Земли, чем когда он перемещался в противоположном направлении. Начиная с этих предположений, – согласно нашей диаграмме, начиная с заключений высокого порядка о субмикроскопическом уровне – испытатели соорудили специальный аппарат, с помощью которого они могли бы наблюдать скорость света. Их наблюдения на уровне, который в данном случае мы можем назвать микроскопическим, позволили им определённо сказать, что их заключения о субмикроскопической «реальности» оказались ошибочными. Впоследствии они отказались от понятия субмикроскопического «эфира». Они тщательно описали свои наблюдения, абстрагировали из этих описаний заключения, затем из этих заключений абстрагировали дальнейшие заключения, и т. д., за счёт чего, в итоге, пришли к новым заключениям высокого порядка о субмикроскопической «реальности», на основе которых они провели новые наблюдения, и т. д. Так работает научный метод. Процесс абстрагирования в науке не прекращается.

Проблема вышеупомянутого жителя Тробриандских островов состоит в том, что для него, по-видимому, духи его предков не представляют собой заключения. Для него, по всей вероятности, духи просто есть. Он не осознаёт, что слово духи представляет собой название для абстракции, для заключения, для предположения. Покуда духи просто есть, и покуда Тробриандец не осознаёт, что делает предположения, он, естественно, не переходит к наблюдениям, с которыми он мог бы сверить свои предположения, чтобы их обосновать.

Мы можем научиться откладывать за ненадобностью «эфир» и другие предположения, которые оказались ложными или дефектными, и таким образом, мы можем научиться постепенно менять уклад нашей цивилизации, пока Тробриандец цепляется за «духов своих предков», и таким образом, практически в полной мере продолжает жить по убеждениям и традициям этих предков. Мы ссылаемся на подобные процессы, когда говорим, что наша цивилизация развивается, в то время как в примитивных культурах наблюдается очень слабый прогресс, если он вообще наблюдается.

Кардинальный аспект метода, который мы называем наукой, и ориентирования в повседневной жизни, которое мы называем научным, заключается в осознанности и наиболее ясном высказывании наших предположений, особенно предположений в отношении субмикроскопических явлений. Все мы вырабатываем свои идеи о том, что находится «по ту сторону циферблата». Мы выражаем эти понятия с точки зрения «наследственности», «человеческой природы» или «сверхъестественного» и множеством других способов; они в том или ином смысле представляют собой наши понятия о «причинах» и «следствиях», и отношениях между ними. Однако когда, подобно Тробриандцу, мы не распознаём в этих понятиях заключения, предположения, а не утверждения факта, мы тем самым замыкаем наш процесс абстрагирования этих понятий. Мы сводим наш процесс абстрагирования от формы по диаграмме выше к форме по диаграмме на Рис.10.

Рис. 10: Диаграмма "замкнутого" абстрагирования, показывающая механизм семантической обструкции

Мы не высказываем наши заключения высшего порядка как заключения. Мы считаем их истинными высказываниями о «сверхъестественном» или ещё о чём-то, и поэтому любые наблюдения, которые мы можем провести на макро и микро уровнях не состоят с ними в связи, как и описания, составленные на основе таких наблюдений. Они не состоят в связи в том смысле, что мы не можем подтвердить или опровергнуть ими эти высказывания или убеждения. Мы, по всей видимости, просто принимаем заключение наряду с несколькими другими, относящимися к нему, заключениями, и никогда не подвергаем его проверке. Получается, что любое наше абстрагирование этого заключения не зависит от невербального или вербального абстрагирования более низкого порядка. Это мы обозначили на диаграмме «замкнутого» абстрагирования. Так работает механизм «закрытого ума», старого пса, которого не надрессировать на новые команды. Это же демонстрирует поведение индейца, который пляшет определённым образом, чтобы хорошо росла кукуруза, независимо от объёма урожая, который всходил после предшествующих танцев. Он смотрит на богов, которые не принесут кукурузы, если он не спляшет, не как на предположение, подлежащее проверке, а как на факт, который следует чтить. Поскольку он не смотрит на них как на предположение, наблюдаемые характеристики роста кукурузы не влияют на его истинность или ложность. В повседневной жизни встречается множество примеров такого замкнутого абстрагирования.

Процесс абстрагирования продолжается от любого конкретного уровня вверх, затем обратно к невербальным уровням, затем вверх, затем обратно, по кругу. Субмикроскопические выведенные данные принимаются как выведенные путём заключения, как предположения, которые следует проверять с точки зрения того, насколько эффективно они позволяют нам объяснять и прогнозировать то, что мы наблюдаем. Практическая проверка относительного уровня абстракции, на котором мы говорим в любой данный момент состоит в количестве времени (или количестве слов), требуемого, чтобы в достаточной мере прояснить то, о чём мы говорим с точки зрения фактов первого порядка.

Некоторые философские заявления двух тысяч лет давности по-прежнему всплывают в разговорах, так и не удостоившись до сих пор фактической демонстрации. Некоторые философы цепляются за верёвочки от воздушного змея, например, Платоновской «чистой идеи». В университетах, задачи высшего образования становятся предметом разногласий. Не смотря на то, что в некоторых отношениях, образование дают чётко определёнными методами, в других, за многие века, материалы не поддавались фактической проверке.

Стоит понимать, что точный уровень абстракции, которому принадлежит высказывание или слово мы не обозначаем строго, но это не означает, что понятие уровня абстрагирования не получится исследовать с точки зрения надёжной шкалы. Такое исследование пока не проводили, но в своё время проведут. В рамках практических повседневных целей стоит придавать важность тому, что распознать относительные отличия в абстракции двух любых высказываний, как правило, не составляет труда. Мы можем достаточно приноровиться распознавать, когда в обсуждении мы переходим на уровень абстракции выше или ниже. Мы также можем определять относительно высокий, средний или низкий уровень абстракции. В этом состоит практическая осознанность относительного уровня и переходов между уровнями выше или ниже. Она играет роль в применении языка по ситуации, говорите вы или слушаете. Мы можем целенаправленно культивировать такую осознанность с помощью практики фокусировки внимания. Мы обсудим это более подробно в дальнейших главах.

Стоит прояснить ещё кое что. Мы включили в нашу диаграмму линию, соединяющую вербальный уровень высшего порядка заключения с низшим, или субмикроскопическим, уровнем. То, что мы видим, слышим и т. д. на уровнях наблюдения – неизбежно остаётся неполным: существует субмикроскопическая область. Мы можем спросить: «Откуда он берётся?» С этим вопросом стоит проявлять особую осторожность. Согласно общей семантике на данный момент, мы можем сказать следующее: мы заключаем, основываясь на том, что видим как неотъемлемое свидетельство того, что существует «что-то» за пределами нашего наблюдения. Мы не можем это наблюдать, поэтому у нас не остаётся иного выбора, кроме как делать о нём заключения, а единственным основанием для этих заключений служат наблюдения, которые мы можем провести. Это означает, что только при помощи максимально надёжных описаний наших наблюдений, и выведения из низ заключений в более общих терминах (на более высоких уровнях абстракции) мы можем прийти к каким-либо понятиям или высказываниям о субмикроскопической области. Отсюда следует, мы можем проверить эти заключения только дальнейшими наблюдениями, которые служат свидетельством того, насколько эффективно они позволяют объяснить и спрогнозировать происходящие наблюдаемые факты. Процесс абстрагирования идёт по кругу. Поэтому мы чертим линию, которая соединяет вербальные заключения высшего порядка с субмикроскопическим уровнем. Мы покажем практическую значимость и применения этого процесса в следующих главах.

Диаграмма науки

Всё это может звучать излишне академически и отдалённо от чьих-то повседневных дел. Однако, по меньшей мере, в двух отношениях, то, что мы здесь обсуждаем не относиться к строго научным кругам, или к «не более чем абстракциям». Прежде всего, то, что мы кратко разобрали выше, представляет собой общий метод науки. Если его применять в различных технических областях, он приводит к результатам, которые вносят вклад в постоянные изменения нашей материальной среды. Благодаря этому общему научному методу мы смогли создать такие вещи как радио, авиацию, кинематограф, рентгеновский аппарат, и т. д. Например, если бы расстояние по экватору составляло сорок тысяч километров в 1800 году с точки зрения времени, которое требовалось потратить на путешествие вокруг земли, то теперь оно составляет не более пятисот километров. А если говорить с точки зрения времени на передачу сообщения вокруг земли, то расстояние уже почти исчезло. Как вы считаете, эти факты влияют на вашу жизнь, на ваши планы на будущее, и т. д.? Или они относятся только лишь к науке? Можно ли назвать атомную бомбу, которую сбросили на Хиросиму, предложением от науки? С точки зрения практических, материальных, промышленных последствий, наука не видится такой уж академической, не правда ли?

Во-вторых, то, что мы здесь обозначили как общий метод науки, мы рассматриваем как основу для ориентирования в жизни. Наука, как технология в узком смысле специализованных лабораторных условий, влияет на наши жизни глубоко и значительно, но мы не умеем пользоваться ею эффективно в наших повседневных поступках. Наука, как общее ориентирование, представляет собой нечто совсем иное, и именно в этом смысле она интересует нас больше всего в этой книге. Как общее ориентирование мы описываем и понимаем её с точки зрения присущего жизни процесса абстрагирования, чтобы пользоваться ей с пользой или во вред в повседневной жизни обычных людей не в меньшей мере, чем в эзотерических процедурах людей, работающих над высокотехническими задачами.

Именно с этой точки зрения в дальнейших главах мы рассмотрим основные характеристики процесса абстрагирования и фундаментальные принципы эффективного абстрагирования, за счёт которых научное ориентирование удаётся применять в повседневной жизни.

 

1 if, now, yet, of – «если», «сейчас», «ещё (не)», предлог, указывающий на принадлежность слова перед ним слову после него.

2 [п. к п.] co(-)ordinate — «координировать»; в англоязычных печатных материалах первой половины 20-го века употребляется как дефисом, так и без; в данном переводе употребляется с дефисом, чтобы подчеркнуть понятие порядка (англ. order).

1 Эти слова переводятся с английского языка множеством эквивалентов в зависимости от контекста.

2 jitterbug – популярный в 1930-е – 1950-е годы свинговый танец; слово по разным версиям происходит от обозначения состояния сильного алкогольного опьянения или горячки, а также от обозначения человека, страдающего ‘умственным’ заболеванием; ‘дословно’ jitter – «трястись» (от волнения, возбуждения, страха и т. д.), bug – «зараза».

3 to be – быть; is, was, were – есть, был / была / было, были

Комментариев нет:

Отправить комментарий